<< Главная страница

Владимир Покровский. Метаморфоза





Я все-таки расскажу тебе, пусть даже и потеряю твою любовь, потому что все равно потерял. Тебе, потому что кому еще могу рассказать такое? Потому что не рассказать будет нечестно. Уезжай и не жди от меня вестей - меня нет.
Ты никак не могла понять, почему я не хотел соглашаться на ту инспекцию - помнишь? Ты говорила: чудной (мне нравилось, когда ты так говорила), не вздумай отказываться, столько надежд. А я отвечал, что я куафер до мозга костей, куафер и никакой не инспектор. У меня ничего не получится - я тебе отвечал. А ты говорила: чудной, ты не просто куафер, ты особый куафер, тебя заметили, из инспекторов делают куаферских командиров. Вот что ты говорила. Ох, ребята, ребята, ребята, ребята...
Любовь моя, родная, единственная, я действительно был тогда куафером, и ничем больше, и нельзя было мне инспекцию доверять. Мое дело - причесывать планеты, делать их максимально пригодными для человеческого жилья, пусть даже это и стоит жизни большинству коренных обитателей. "Создавать новые экологические структуры" - это значит иногда чуть не плавать в самой мерзкой грязи, которую можно выдумать, терпеть всякий раз отвратительные, нестерпимые запахи гнилого мяса, которое совсем еще недавно было не гнилым, бегало по травке и не подозревало, что встретит меня. Выносить все это и уверять себя, остальных, что другого выхода нет, что кто-то должен делать эту грязную работу ради всеобщего блага. Кто-то хоть так должен решать проблему перенаселения, спасибо медикам за нее. Тогда я был пусть талантливым, но куафером, то есть человеком, который имеет дело с животными, а с обычными людьми общаться уже не умеет. Уже забывает, что значит жалеть человека, уже и понятия не имеет, что значит его опасаться.
Быть куафером - значит делать свои планеты, быть инспектором - чинить сделанное кем-то, а это всегда муторнее, чем делать заново самому. Инспекция - это выявление чужого брака, мне за нее браться совсем не хотелось, как любому не хочется браться не за свое дело.
Я проиграл, я себя продал на той инспекции, не заметил даже, когда и как. Меня нет.
И это враки, чудовище мое любимое, что мне противны были жестокость и трупная грязь, неизбежные в нашем парикмахерском деле, - это я врал. Врал, потому что ну не может же человеку такое нравиться. Теперь, после всего, точно могу сказать - и это мне тоже нравилось, и это тоже. Сейчас время такое, что нелюбимой работы не может быть. Может быть разве что работа нейтральная. Нет у людей другой связи с работой, кроме любви. И я тоже любил куаферство, я стеснялся этой любви, но понимал, что я куафер, только куафер, и кроме куаферства ничего другого делать не умею и не хочу.
Не нравился мне и объект инспекции - планета Галлина в Четырнадцатом Южном секторе. Одна из первых моих планет - я как-то тебе рассказывал. Я ее плохо, собственно, знал - самый конец пробора застал, уже после того, как противников куаферства утихомирили. Стандартный старинный пробор для поселений средней численности. Хоть на одной такой планете ты наверняка останавливалась - их в туристические рейсы очень любят включать. Обжитый, примерно в тысячу квадратных миль уголок, всегда почему-то на материке, с земноподобной биоструктурой, по контуру плавно переходящей в аборигенальную, с тщательной охраной границ и вытекающими отсюда местными традициями, иногда глупейшими, но всегда трогательными; с аварийным биоэкраном куаферского типа и так далее. Населяют такие планеты, как правило, раздобревшие дамы, размякшие добряки, довольные жизнью, туристами, регулярными охотами, постоянными карнавалами, любители хорошего трепа, хорошей кухни и, как ты выражаешься, "хорошего секса". Преобладают там мужчины. Старые проборы были трудоемки, маломасштабны, но очень надежны. Возможность брака здесь практически нулевая, а уж если он есть, то такой хитрый, что искать его надо не день, не месяц, а может быть, годы. А потом, когда разберешься, надо выискивать трюк, финт необыкновенный, которым этот застарелый, вросший, вжившийся в планету брак можно будет нивелировать без особого труда для всей биосферы - сейчас и в далеком будущем. И подписаться под этим, и отвечать, если что выйдет противу твоего же прогноза. Так, правда, никто не делает, делают по-другому, я еще вернусь к этому. А вообще на таких планетах я даже и не помню, чтобы когда-нибудь проводились инспекции.
Повод к инспекции был пустяковый - таким по крайней мере он показался нам поначалу. Если разобраться, то просто придирка, оговоренная, правда, всякими там формальными инструкциями. По ним куаферы отвечают за все, что произойдет после них, потому что биосферы, которые они создают, сами должны настраиваться на запрограммированный оптимум, чтобы и природе, и людям как можно меньше ущерба и как можно больше всяческого благоприятного друг для друга. Но это в стеклах хорошо писать: "я отвечаю за все". Да как я могу отвечать, если создаю природу, защищенную только от естественных катаклизмов, да и то в совершенно определенных и (выдам тайну) не слишком широких пределах? Как я могу защитить природу, скажем, от удара жесткой волной или от боевого вируса лаборатории Дэффи? От местного геростратирующего лентяя какие мне придумать экраны?
Обычно такого рода инспекции, как мне было сказано перед вылетом на Галлину, преследуют одну цель - избавиться от обвинения в адрес куаферов. Найти фактор, неучтенный в наших программах и учтенным быть не могущий по такой-то и такой-то веской и должным образом опараграфизированной причине.
Единственный пункт, вызвавший если не опасение, то настороженность, заключался в том, что первым тревогу забил космопол. Их вечные враги - охотники - зачастили вдруг на Галлину и самым таинственным образом стали там пропадать. Космополовцы и охотники так ненавидят друг друга, что жизни друг без друга уже не мыслят. Если кто-нибудь из офицеров проявит неосторожность и вспыхнет от удачного охотничьего выстрела или каким-нибудь еще образом будет убит, в Управление космической полиции тут же понесутся от охотников телеграммы с издевательскими соболезнованиями, но в них, в этих издевательских соболезнованиях, любой без особого труда увидит и искреннее сожаление, и уважение, и упрек - что ж это вы, ребята? И наоборот: погибнет кто-нибудь из этих лохмачей, то первому же арестованному охотнику следователь космопола обязательно выскажет что-нибудь вроде: "Слыхал про Фьорци? Вот так-то".
Они так давно варятся в своей вечной вражде, что сроднились, что их уже и отличить друг от друга не всегда можно. Даже привычки у них похожи.
Потом, когда пошли жалобы из галлинского магистрата на резкий подъем численности бовицефалов, на их возрастающую агрессивность и мэтр Голденброк из нашего Управления подписал приказ об инспекции на Галлине, космополовцы решили подключиться и прислали мне в соинспекторы Виктора Коперника, ты представляешь? Давнишнего моего знакомца, еще по первым проборам. Ну я рассказывал тебе, как же, неужели не помнишь?
Представь себе наморщенный лоб, прищуренный глаз, выпяченные губы. Представь приподнятые плечи, руки в карманах, маску недовольства и самодовольства, а также походку - одновременно небрежную и решительную; представь не очень новые и не очень форменные брюки, добавь свитер, когда-то черный с когда-то белой звездой на груди (ты ведь обожаешь составлять впечатление о человеке по тому, как он одет). Это все хорошенько смешай с сопением, кряхтеньем, невнятным под нос бормотанием, добавь щепотку лукавства - и ты получишь что-то похожее на Коперника, Копа, лучшего из космополовцев, которых я знаю. Я всегда к нему с большой нежностью относился и потому обрадовался, когда узнал, что он едет со мной. Какая там настороженность! Мне, наоборот, стало спокойно.


Когда мы подлетели к Галлине и зависли над ее единственным городом со стандартным именем Эсперанца, нам не сразу дали посадку, и по этому поводу Коперник высказал недовольство.
- Это они к инспекции так относятся? - сказал он.
- Что тебе не нравится?
- Мне? Пока что ничего. Не такой уж это космический порт, чтобы тянуть с посадкой.
Эпизод, конечно, пустяковый, и не стоило бы о нем вообще говорить, если бы Коперник остался к нему равнодушен, как, например, я. Он поджал губы и с нескрываемым подозрением вытаращился на меня - словно это я задержал посадку. А мне и самому не терпелось на Галлину, очень уж мне надоела наша инспекционная посудина. "Дидрих-Даймлер" - вегикл, само собой, представительный и престижный, но слишком изнутри комфортабельный и потому неудобный. В нем хорошо проводить светские приемы, а в картишки не перекинешься. Его громадный салон вызывал у меня чувство, близкое к отвращению. Да и сам "Дидрих-Даймлер" плохо переносил орбитальные ожидания: еле слышно поскрипывая, он разминал запоры на люках и клапаны жизнеобеспечения, был излишне предупредителен, утомлял и, если так можно сказать о пилот-интеллекторе, сам утомлялся.
- Что-то там внизу, - произнес интеллектор, как это у них водится, очень информативно. - Кто-то раньше нас подоспел. Турист какой-то.
- Вот-вот, - подхватил Коперник. - Очень, понимаешь, посещаемая планета. Очень туристская. Переполненный космодром.
- Вечно ты во всем видишь подвох, даже в самых простых совпадениях, - сказал я и соврал, потому что подозрительностью Коперник не отличался, несмотря на свой космопол. Он вообще непонятно как стал у них классным специалистом - с его-то доверчивостью.
- Ага, - ответил он с видимым удовольствием. - Такой уж я человек.
И подмигнул. Сначала он подмигнул мне (очень дружески и понимающе), а потом для компании - "Дидрих-Даймлеру", куда-то в область полирецепторов. Тот обрадовался вниманию и в ответ зашипел пожарным баллоном.
Теперь я вижу: Коперник уже тогда что-то подозревал - скорее на всякий случай. А я смеялся над его подозрениями. И он смеялся вместе со мной, подозревать не переставая.
И все двадцать минут, пока нам не давали посадку, он соображал, прикидывал, озабоченно сдвигал брови, комически морщил нос. Не знай я его раньше, ни за что бы не поверил, что этот туго сбитый толстячок, шутоватый и генетически невоенный, есть один из лучших охотников за охотниками, по их же просьбе, надо полагать, и посланный разузнать, что ж там такое странное стряслось в галлинских лесах.
Потом мы увидели причину задержки. Посадочный зал был мрачен, коричнев и невелик, а приемные трубы почти все заняты. Почти одновременно с нами подлетели к Эсперанце сразу два корабля - мега-класса, с подсветкой, яркой малевкой и прочими штучками, которые я не понимаю как можно переносить в космос из Метрополии. Я, может быть, консерватор, но и черт с ним, что консерватор, не люблю я таких вещей - космос требует функциональности, космос требует уважения, а тут попахивает глумлением. Удивляешься мне?
Коперник огляделся и хмыкнул. А я опять воспринял все это без всякой тревоги.
Из соседней трубы высыпали цветастые. Было их человек двадцать. По всему телу, как водится, фильмы-татуировки, бабуиновые прически, чешуйчатые повязки на бедрах, заплечники "а-ля куафер". Я их раньше не часто видел, цветастых, в отпусках только, и внимания особенного не обращал, потому что видом своим они просто вымогали внимание, а я консерватор, я этого не люблю. Женщины пусть, у женщин все по-другому.
Коперник опять хмыкнул и быстрыми шагами принялся их догонять - я и опомниться не успел.
Они быстро шли к выходам под громадным низким потолком. Ослепительный свет, льющийся сверху, и яркость нарядов только подчеркивали бледность их лиц. Была в этих лицах какая-то общая шизофрения, даже и сказать не могу, в чем именно она проявлялась. Они оглядывались и спешили.
Коперник, протянув руку, бежал вслед за ними.
- Постойте, ребятки!
Те разом остановились. Они ждали Коперника молча, на него не смотрели.
На бегу Коперник совсем не казался толстым.
- Послушайте, это что у вас - туристская группа?
- Что?! - крикнул один, сильно вздрогнув. - А что такое?
У него был громадный нос и пот искрился на лбу. Что прическа, что одежда, что кожа лаковая - расцветочка "вырви глаз".
- Да нет, ничего, - добродушно сказал Коперник. - Я подумал, может, вы туристская группа?
- Туристская, туристская... Да что вам?! - совсем уже дико закричал парень, и я подумал: ненормальные они, даже для цветастых, какие-то словно и не люди совсем. Все они пусть и молча стояли, пусть и не шевелились, но явно нервничали, взвинчены были до крайности, они излучали такую опасность, что пахли смертью, а Коперник стоял спокойный, улыбчивый, как будто бы ничего, как будто бы все как надо.
- Нет, я просто, вы уж извините, подумал - может, вы та самая туристская группа?
Реакция была мгновенной. Все обернулись и посмотрели на Коперника, причем так, что я счел нужным выбрать удобную позицию и приготовился к хорошей драке.
Но они только посмотрели, ничего больше. Тот, что разговаривал с Коперником, совсем растерялся. Он облизнул губы и обернулся к своим:
- А? Вы что-нибудь понимаете?
А Коперник еще добродушнее стал:
- Ну, я имею в виду, что вы ведь не по городу, да? Вы те, которые в лес?
- Ну? - сказал парень.
Судя по цветастым, ситуация была напряженной. Судя по разговору - глупой до безобразия.
- Я ведь что спрашиваю, - очень терпеливо и с очень умным видом объяснил свою позицию Коперник. - Вас ведь не город интересует? Да?
Парень тупо помотал головой. Город, такой же уникальный, как и его название, цветастых не интересовал.
- Может, вас местная фауна интересует? В познавательном отношении?
Не интересовала их и местная фауна, великолепная как в познавательном, так и, сколько мне помнится, в эстетическом отношении. Особая, так сказать, фауна, неповторимая, стандартной субструктуры типа "Аурелия-Б". Но очень неповторимая.
Коперник раскрыл рот, чтобы задать следующий вопрос, парень сжал кулаки и челюсти, но тут подскочил к цветастым неизвестно откуда очень бойкий, очень веселый и очень крикливый человечек. Он захлопал в ладоши и завопил:
- Внимание! Я распорядитель, я распорядитель, все внимание на меня!
Я облегченно вздохнул. Начинать инспекцию с драки мне не очень-то улыбалось. И так невесть что про нас говорят.
Распорядитель, как бы нас и вовсе не замечая, продолжал:
- Итак, друзья...
Но здесь его перебил Коперник, все такой же настырно добродушный и любопытствующий.
- Я вас где-то видел, - заметил он.
- Правда? - сказал распорядитель, не удостаивая его взглядом. - Ну, значит, и я вас тоже. Пошли Друзья, не будем терять времени, нас ждет интереснейшая и напряженнейшая программа. Ну? Вперед!
Мы были забыты.
- Чего ты к ним пристал? - спросил я, когда мы остались одни. - Не видишь, цветастые.
- Вижу, - сказал Коп, щурясь сильнее обычного. - Мне вот что интересно - догадывается ли этот вертунчик, где именно я его видел?
- И где?
- Я с ним пару лет назад в Метрополии за ручку держался. Было такое знаменитое дело с таблетками. Он тогда вывернулся из-под нас.
- Вывернулся и вывернулся. Пошли. Нас ждут в магистрате.
Коперник посмотрел на меня своим особым понимающим взглядом. Вот за что я его люблю: иногда, совсем некстати, взглянет на тебя понимающе, хотя вроде бы и нечего понимать - и хорошо. Я не могу объяснить все это... Мне часто не хватало такого взгляда, такого отношения и от тебя тоже. У тебя другие проблемы, ты не смотрела на меня так, и твоя обо мне забота... Ты не обижайся, пожалуйста, мне другой заботы хотелось.
Коперник хохотнул и сказал:
- И ждут, как я подозреваю, с очень напряженной программой.
- Вот именно.
Честно сказать, разговор в магистрате меня беспокоил. Я знал, как его вести, но не знал, сумею ли сделать все так, как нужно. Не силен я в разговорах. Я думал о магистрате, и до тревог Коперника мне не было никакого дела.


По дороге в магистрат мы немного поглазели на Эсперанцу. Ее уже коснулась цветастость, и я подумал, что совсем не такой мы представляли человеческую колонию на Галлине, когда делали ей новую биосферу. Что меняются времена и мы постепенно от них отстаем и все труднее нам с ними соглашаться.
Во-первых, жители. Вместо сангвиников, любителей хорошего обеда, хорошего секса и хорошего трепа, какие должны были бы населять подобную Галлине планету, нам навстречу спешили люди с деловыми лицами и опасливыми походками. В большом количестве встречались цветастые самых разных мастей - нам они, после космопортовской встречи, показались нормальными из нормальных. Неухоженные бездельники сидели на парапетах и разовых креслах - они имели тупые лица, вялые толстые ладони и ничего не делали, даже не слушали ничего, ни на что не смотрели и не разговаривали совсем. Поразила одна старуха. Было ей, наверное, далеко за сто, голова тряслась, ноги не слушались и с осанкой не ладилось, но смотри-ка - цветастый наряд с одной обнаженной грудью, и грудь прямо девичья, только желтая, а другой груди под одеждой что-то не обнаруживалось. За старухой на веревочке семенило пупырчатое чудовище размером с человеческую голову. Я даже не сразу вспомнил, что это такое, пока наконец чудовище не сказало четко, как профессиональный диктор: "Клоке, клоке". Клоке - галлинская древесная лягушка, которой вообще-то не место в земноподобной структуре, нет здесь для нее ниши. Я обрадовался, увидев клокса. И довольно потер руки.
Дважды встретились нам по пути вооруженные фикс-ружьями пожилые ребята. Обе группы были сильно возбуждены. Проходя мимо, мы невольно прислушались к их разговорам и поняли, что они направляются к "валу" - той невидимой и размытой границе, отделяющей геоподобную биоструктуру от аборигенальной. Говорили они, естественно, о ведмедях и собирались этих ведмедей отстреливать.
Если честно, то Галлину я не узнал. Когда-то я строил для нее природу и прекрасно помню, какой она была до пробора, какой стала после. Я был одним из последних куаферов, покидавших ее после сдачи, и очень неплохо разбирался в ее предполагаемом будущем - в том, как преобразится ее облик после отъезда градопостроителей, как изменится флора и фауна внутри зоны и в ее окрестностях, как будут выглядеть улицы - я разглядывал их на экране интеллекторной и с высоты птичьего полета, и с уровня пешехода, матшеф улыбался в полутьме, поднимал кверху ладонь в уверяющем жесте и говорил нам: "Ребята, все будет так, как на этих картинках".
А даже и близко не было так. То есть не то чтобы совсем плохо, но машины наши явно чего-то недоучли, что странно. Я видел пустые, без единого дерева улицы, сплошь покрытые разноцветными кляксами тентов, я видел постройки, которых не было, могу поклясться, ни в одном проекте: дурацкие какие-то кубики, приземистые, с вычурными крышами, домики-однодневки, громадные полуживые билдинги, не рекомендуемые для передачи на поселения. Убогие заборчики отделяли владения магистрата от частных владений охотничьего президиума - эклектика цвета, формы, аморфность функций, полное отсутствие вкуса.
Здание магистрата мы нашли с трудом. Это был трехэтажный помпезный тортик с псевдобревенчатыми колоннами и пластиковыми рюшами вокруг окон. В одном окне сидела дама с наружностью и пила из длинной металлической рюмки. Завидев нас, она встрепенулась и крикнула вглубь:
- Ма-а-аркус! Инспекция!
Дверь отворилась, выскочил мальчик во всем черном и провел нас в мрачный чулан, именуемый кабинетом (Коперник по пути сонно оглядывался и все трогал руками), толстенный магистр извлек себя из кресла, с которым, наверное, давно уже сросся, выдавил из себя сип, означающий вежливое приветствие, и представил своего заместителя Маркуса - невероятно подвижного, невероятно бестолкового и в меру хамоватого юного интенданта, по виду - иисусика со старинных картин. Маркус усадил нас на подоконник, снабдил рюмками того типа, какой мы видели в руке у дамы с наружностью - в них был местный кофе, довольно сносный напиток, если воспринимать его отдельно от названия, - и принялся посвящать нас в проблемы города, аранжируя речь ужимками и многозначительными гримасами.
Говорил он долго, сумбурно и крайне неосторожно. Я все записывал, но он об этом не знал. Коперник с отсутствующим видом разглядывал аппаратуру, мебель, картинки на стенах и магистра. Магистр, по-моему, спал. А я помалкивал, время от времени направляя разговор в нужное мне русло. Потом, когда заместитель иссяк и стал суетиться по поводу новой порции кофе, Коперник соскочил с подоконника и сказал:
- Что-то не очень я понимаю.
- Чего? - не переставая суетиться, услужливо спросил иисусик, предупредительно моргнув глазами.
- Голова у меня болит, вот чего.
Иисусик кинулся было за гиппократором, но Коперник махнул рукой - не надо, мол. А я тем временем попросил вместо кофе некоторые бумаги. Части из них не нашлось, чего и следовало ожидать, но кое-что, самое главное, имело несчастье наличествовать: еще одно следствие неосторожности сотрудников магистрата и его полной неподготовленности к инспекции.
Просмотрев бумаги и пересняв их, я сказал уже начавшему кое-что понимать иисусику (магистр же так и не проснулся):
- Я не знаю, чем вам помочь. Здесь уже не куаферам разбираться.
Коперник вопросительно поднял брови, разглядывая пенку на своем кофе, а заместитель карикатурно всполошился:
- То есть как, простите? За все неполадки в биоструктуре отвечает ваша команда. Так написано...
- Написано, написано, - успокоил я. - Там много чего написано. Например, об ограничениях на застройки, на материалы, на промышленные отходы...
- Но простите, любезный! Все это должно саморегулироваться. Биосфера сама должна нивелировать, как же. Приспосабливаться должна (Маркус брызгал слюной, он очень сердился, он уже догадывался, что сейчас его облапошат, и даже магистр открыл блеклые глазки). Есть, в конце концов, положение о передаче планеты!
- А вы его читали?
- Да я... Да я его наизусть помню!
- Сомневаюсь. - Я картинно встал и с ложной, но эффектной многозначительностью положил на подоконник пустую рюмку. Она покатилась к краю - мы следили за ней все - и мелодично звякнула, упав на пол. Я удовлетворенно кивнул. Коперник тоже.
- Сомневаюсь, - повторил я и сделал вид, что иду к двери. - Если бы вы читали положение более внимательно, вы послали бы нам совсем другое письмо, с просьбами, а не требованиями. И мы бы не стали затевать инспекцию, мы бы или вообще никого сюда не прислали, или, что вероятнее, появилась бы здесь, вследствие нашего к вам сочувствия и самого искреннего расположения, бригада молодых, здоровых и неиспорченных бездельем ребят - тех самых куаферов, промахи которых вы так безудержно только что проклинали. И вполне вероятно, что всех бы вас потеснили в самый центр города, заперли бы вас аварийным биоэкраном и с полгода никуда бы не выпускали. Через полгода, может быть, через год вы получили бы свою планету обратно, только это была бы уже совсем другая планета.
На протяжении всей моей речи иисусик пронзал меня убийственным взглядом, а когда я замолчал, он вдруг всполошился самым паническим образом:
- Да-как-вы... Как так?! Но почему? Почему другая? Да вы хоть понимаете...
- Потому что эту вы изгадили окончательно.
А магистр не спал, очень даже не спал, крайне раздраженный, он уткнулся в экранчик своего карманного вокса. Мудрый человек, он знал всю игру наперед, он великолепно понимал, что произойдет дальше. Думаю, что на его веку уже была хотя бы одна инспекция. Иисусик поглядел на магистра и звучно зашлепнул рот. Я продолжил:
- На досуге, любезный, не сочтите за труд еще разок просмотреть положение, а если знаете его наизусть...
- Но погодите!
- А если знаете его наизусть, то повторите по памяти, желательно тот раздел, где говорится про ограничения на деятельность поселения, управляемую, если не ошибаюсь, вашим уважаемым магистратом. Там разные есть пункты. И если вы найдете хоть один...
- Да подождите же вы!
- И если вы найдете там хоть один ненарушенный, сообщите мне. Как бы я ни был занят, я прилечу лично, извинюсь перед вами и на ваших глазах съем ту громадную вонючую лягушку, которая в реестрах фауны именуется клоксом.
- Это легко сделать, - вдруг перебил меня Коперник. - Вон у вас и приборчик для мнемосвязи имеется. - Он указал пальцем туда, где прямо над магистром, на стене, висела страхолюдная мнемомаска. - Она, кстати, работает?
- Впрочем, - продолжил я, поскольку ответа на вопрос не последовало, - я сомневаюсь, что у вас можно найти клокса. Ведь, сколько я понимаю, пункт об ограничении собак, а также индиговых у вас тоже нарушался неоднократно?
- Почему же нет клоксов? Есть клоксы, их в домах старухи разводят.
Магистр недовольно поморщился:
- Вот видите? А ведь им место только на девственных территориях. Седьмое дополнение, пункт четвертый, параграф одиннадцать, смотри сноску.
- Нет, ну вы слишком! - пошел на попятную иисусик. - Вы просто-напросто придираетесь. Мы же ни в чем не обвиняем куаферов.
- Разве? Впрочем, вам и не в чем нас обвинять. Вы сами сделали планету такой, какой мы ее видим сегодня. И если удивителен чем-то пугающий рост численности бовицефалов, то только тем, что на самом деле они давно уже должны были вымереть. А вот то, что мы сделали с вашей планетой - я лишний раз в этом убеждаюсь, - прекрасная, профессиональная, детально продуманная работа...
- Но я же...
- ...детально продуманная работа. И только сейчас я понимаю, насколько она хороша. Где вы найдете биоструктуру с таким высоким антиантропогенным порогом, какая еще выдержит такие откровенные над собой надругательства? (Иисусик полностью сник, и повязка на его голове, дань молодости и умеренной цветистости, стала походить на терновый венок.) Ни одного ненарушенного пункта! Да что вы, любезные вы мои!
В полной тишине магистр выразительно крякнул, а Коперник не менее выразительно замычал что-то себе под нос. Он к тому времени уже перебрался за спину магистра и с увлечением инспектировал мнемомаску.
- И аппаратура у вас... - сказал он. - Прекрасная, можно сказать, аппаратура, а так все плохо делаете, а? И мнемосвязь собственная имеется. Работает?
Он снял со стены мнемомаску, приладил к лицу.
- Вчера работала, - сказал иисусик. - Что же делать?
Коперник снял маску с разочарованным видом.
- А сейчас не работает. Вот ведь как.
- Что же делать теперь? - повторил Иисусик.
- Что делать. Прощаться, что делать. Я ничем не могу вам помочь. Посоветуемся, выберем время, изыщем возможности, найдем свободных людей и - новый пробор.
- Ой! - сдавленно ойкнул иисусик. - Нас же съедят за это! Неужели ничего нельзя сделать, кроме пробора? Вы сгущаете краски.
Я действительно их сгущал. Все пункты ограничений действительно были нарушены, но фокус заключался в том, что антиантропогенный порог даже близко достигнут не был. Все эти ограничения - рогатки осторожных героев кресла, совсем другие надо ставить на самом деле ограничения. Но если их обнародовать, то они тотчас же будут нарушены. Вот тогда и впрямь возможны самые непредсказуемые катастрофы. Что произошло с бовицефалами и как вообще могло с ними хоть что-нибудь произойти, я пока не знал.
- Не знаю, не знаю, - протянул я самым бюрократическим тоном. - Я, конечно, понимаю, что значит для вас новый пробор. (Для них лично он ничего приятного не сулил). Но что делать? Я совершенно не представляю, как можно другим способом... Я, конечно, посмотрю еще, похожу... Но обещать ничего не могу.
- У нас не будет никаких претензий к вашему Управлению, - с неожиданно четкой артикуляцией заявил магистр и твердо, многозначительно посмотрел мне в глаза. - Кхм! Никаких.
Коперник ободряюще похлопал его по плечу, что вызвало новый приступ откашливания.
- Кроме, естественно, благодарностей, - вставил иисусик.
- Кроме, естественно, благодарностей.
И на том мы расстались.
На улице Коперник, чем-то явно встревоженный, пробубнил:
- Видишь как? Не работает у них мнемомаска. И у меня связь тоже что-то. И голова болит.
- Надеюсь, к нашей службе вы не имеете по этому поводу никаких претензий, - самым хамским, самым официальным тоном осведомился я.
Он с уважительным одобрением взял меня за локоть.
- Неужели ты и в самом деле никогда не делал инспекций?


Мы засмеялись.
Мы так хорошо, так свободно смеялись, мне кажется, что никогда - ни до, ни после - не было мне так весело и прекрасно. Я смеялся с закрытым ртом, а Коперник с открытым, от смеха у него колыхались плечи, и мне очень нравилось смотреть на него. Черт его знает, почему мы тогда смеялись. Это была не истерика, нет, откуда? Просто у обоих было чудесное настроение, и разговор в магистрате прошел нормально, и впереди не ожидалось никаких неприятностей, кроме головных болей, легко снимаемых, и отсутствия ненужной мне мнемосвязи, и Галлина не казалась чужой и нелепой до крайности, и городе неоригинальным именем Эсперанца не вызывал больше неприятных эмоций, а через несколько часов, к вечеру, метрах в сорока от гостиницы, на моих глазах - я как раз смотрел в окно из своего номера - невзрачный, жиденький паренек лет восемнадцати удавил одного из лучших космополовцев, боевика суперкласса, моего друга Виктора Коперника проволочной петлей.
Он шел в магистрат, сказал, что дела, что хочет разобраться со своей головной болью, что, возможно, кто-то блокирует мнемосвязь (хотя это практически невозможно) и что все это более чем подозрительно. А я подумал: космопол он и есть космопол. Коперник вышел из гостиницы, я видел его спину, он слегка размахивал руками, а тут этот мальчишка со своей проволокой. Ну ведь смешно же, позорно просто для такого аса, как мой Коперник, дать себя удавить какому-то сопливому щенку, до сих пор понять не могу, как это он так опростоволосился.
Я заорал и прыгнул сквозь окно - каких-то пятнадцать метров, - но пока я падал, паренек успел наставить на меня указательный палец и громко крикнул:
- Ба-бах!
В этот момент я упал и одновременно понял, что в меня стреляли из фикс-ружья, у меня уже был такой печальный опыт на одном из проборов. Мне бы совсем плохо пришлось, может, даже и приземлиться бы не сумел, попади он точно, но он, наверное, только в удушении был профессионалом, потому что снял меня хоть и быстро, но до крайности неприцельно. Луч фикса заморозил только часть левой половины туловища. В тебя когда-нибудь из фикса стреляли? Ты превращаешься в холодный, каменный и очень больной зуб. Боль... ее описать невозможно, да и не нужно ее описывать, тем более что я ее пересилил и способности соображать в тот момент не потерял. Я замер, будто бы зафиксировали меня целиком. Я упал в скульптурной позе, и здоровая нога сразу заныла.
Но вот что я еще помню и до сих пор не могу понять, было ли это просто галлюцинацией, или я потом себе все навоображал да задним числом "вспомнил", а может, приснилось когда, а может, и в самом деле что-то такое тогда со мной приключилось. Ведь действительно, очень странный был выстрел пальцем. Я помню еще один выстрел, после приземления, почти сразу, когда я только-только стал скульптуру из себя изображать. Я помню: сбоку, из-за угла, кто-то в черном плаще с блестками и в черной с блестками шляпе и еще с таким длиннющим шарфом почти до колен, появился на секунду и тоже на меня свой палец наставил. И губами неслышно сказал: ба-бах! И сверкнул будто луч, но совсем с другой стороны, и тоже будто в меня попали, но вот куда? И луч фикса, сама понимаешь, не сверкает, это не световой луч.
Чувства все-таки начали отказывать, и сквозь желтые зигзаги перед глазами я едва различал убийцу. Тот внимательно и с испугом поглядел на меня, потом вернулся к Копернику, мешком лежавшему на придорожной траве, наклонился над ним, обшарил карманы. А у меня никакого с собой оружия не было, я вообще мог бы голыми руками взять этого сосунка, не то что с оружием, но закаменелое туловище, страшно тяжелое, приковало меня к земле, сплющило болью; здоровая нога тянулась к земле, и стоило отчаянных усилий держать ее на весу, в самом дурацком положении.
Из-за угла, словно сквозь вату, послышались приближающиеся голоса. Очень будничный треп. Вспыхнул низенький фонарь на перекрестке, освещая пешеходам дорогу, - а я и не заметил, что наступили сумерки. Юнец выпрямился и не оглядываясь опрометью кинулся в противоположную сторону.
Я осторожно опустил здоровую ногу и принялся истошно орать. Боль удесятерилась.
А дальше я помню смутно. Помню, как меня укладывали на носилки, как в нескольких сантиметрах от лица мигала операционная лампа, и врач говорил: "Вот сволочи!". Помню, как начала оттаивать левая половина тела - еще в машине, - а меня держали, потому что я рвался соскочить на ходу, как уже в больнице подносили к моей голове небольшой шлем-усыпитель, а мне он представлялся мнемомаской оригинальной конструкции и мне совершенно почему-то необходима была мнемосвязь с Метрополией, до чего-то я догадался. И как мучительно собирался я с мыслями, как вспоминал уроки знакомого космолома, бродяги с очень пятнистой репутацией и невероятной биографией, о том, что надо делать, когда тебя хотят усыпить, а ты имеешь основания возразить, и как я хотел обмануть сон, и вялый, еще не совсем оттаявший, дождавшись одиночества, пытался совладать с телом, которое вдруг стало чужим, и встать, и пройти к двери, и отшатнуться, увидев дежурную за ярко освещенным столом, потом перебраться к окну, заглянуть вглубь двадцатиэтажной пропасти, и собраться, и перебороть слабость, и перекинуть ногу через подоконник. Не помню, совершенно не помню, как спускался, практически ничего не осталось в памяти, как бежал по городу, шокируя прохожих больничным нарядом, помню, что бежал и что остановился только перед гостиницей на том самом месте, где удавили моего дружка и тайного космолома, милягу Коперника, с которым не виделся до инспекции лет, наверное, десять, если не все пятнадцать, и который стал вдруг для меня таким дорогим.
Склонность к самоанализу, доставшаяся мне от отца, не раз впоследствии вынуждала меня задаваться вопросом, почему я, человек, к аффектации вовсе не склонный и, пожалуй, даже скептический, довольно-таки равнодушный ко всем, кроме себя самого да еще тебя, так болезненно и бурно воспринял гибель Коперника - он ведь только считался моим другом, как и десятки и сотни прочих, с кем сталкивала меня жизнь. Хотя, конечно, он для меня значил побольше этих многих прочих. Почему я воспылал такой бешеной жаждой мести к его убийцам? В том, что убийц несколько, я ни секунды не сомневался. И я до сих пор на свой вопрос точного ответа не знаю. Предполагаю, что одной из причин было наработанное в проборах чувство общей жизни с напарником - если идешь на опасный отлов и твой товарищ погибает, ты имеешь очень мало шансов вернуться живым на базу. Еще предполагаю, что из-за моего отношения к городу. Он с самого начала встретил нас обоих, как враг. Враг мелкий, достойный разве презрения, но встреченный в неожиданном месте. И цветастые эти, и кретиноватый Маркус, имеющий мордашку иисусика, и проход наш от космодрома до магистрата - мы были вместе с Коперником и заранее вроде бы против всех. Не знаю. И еще одно - сам, конечно, Коперник. Не друг, ну какой там друг, просто он особый был человек, я таких не встречал больше. Даже и сказать не могу точно, чем он для меня был особым - может быть, тем, что он всегда и всех понимал, всегда и во всем как бы сочувствовал, даже тем, кого уничтожать собирался - и уничтожал, кстати. Таких я больше не видел, вот разве тебя, но и ты тоже... У тебя своя жизнь была, ты ее ото всех охраняла, и от меня в том числе. А Коперник - он раскрывался, он, если точнее, тебя раскрывал, и хлопал тебя по плечу, мол, все нормально, старик. Понимаешь, с ним можно было поговорить. Так и примем.
А вообще-то она редко приносила мне пользу, эта склонность к самоанализу. Остались без ответов такие простые вопросы, как, например, о том, зачем я пошел в куаферы и как с куаферством склонность с самоанализу может сочетаться - ведь люди мы действительно грубые, развитые больше физически, чем интеллектуально, "неандертальцы", как сказал один небезызвестный в наших кругах резонер, договорившийся в конце концов до того, что человечеству и вообще жить не стоит, если оно породило куаферство, фашизм и рабовладельческий строй. Он потом струсил и стал предателем, между прочим.
И вот я стоял над тем местом, где недавно мешком свалился мой друг Коперник с передавленной шеей, стоял и постепенно заряжался желанием немедленно действовать. Я сжимал кулаки и зубы. Я вспоминал магистрат, цветастых, я заново проигрывал все, что успело произойти с нами в Эсперанце, вспоминал подробности рейса на Галлину. Зацепок, подозрений было сколько угодно, но не складывалась из них картина, непонятно было, что делать. Самым подозрительным для меня - была встреча с гидом цветастых. "Насыщенная программа"... Теперь насыщенная программа ждала одного меня. Состояла она пока почти сплошь из неизвестных мне пунктов, но по крайней мере один пункт, первый, стал для меня ясен - космопорт.


Легкий стук о дорожное покрытие, музыкальный скрип - сзади села машина.
- Он! Ну наконец-то!
Я нехотя оборачиваюсь, мне трудно заставить себя оторвать взгляд от места, где убили моего друга Коперника, теперь-то уж я уверен, что Коперник был очень дорогим для меня человеком, самым дорогим после тебя (это так странно, что я выговариваю тебе слова любовных признаний, когда уже бросил тебя, оставил одну, от меня ты такого, наверное, не ожидала). Вижу машину, обыкновенную бесколеску с полупритушенными габаритными огнями... Нет, не совсем обыкновенную. Красные лампочки чередуются с синими. Это значит, что мной заинтересовалась полиция. Что ж, вполне естественно.
Около машины - человек в плаще. Ничего полицейского, кроме невероятно широких плеч. Впрочем, широкие плечи сейчас выращивать модно. Не сходя с места он спрашивает утвердительным тоном:
- Хлодомир Вальграф, если не ошибаюсь?
- Не ошибаетесь, - отвечаю я, одергивая халат.
- Служба городского спокойствия. Гранд-капитан Фей. Эрих Фей.
- Вокруг меня, как видите, никаких беспорядков.
- Мы вас искали, - укоризненно говорит полицейский. - Вы убежали из больницы, и пришлось вас искать.
- Со мной все в порядке, еще раз повто...
- У меня к вам, с вашего разрешения, несколько простеньких вопросов.
- Спрашивайте. Только быстро. У меня нет времени.
Лица полицейского я не вижу, оно в тени, и это раздражает меня. Вижу только блестящий плащ, из-под него выглядывает что-то действительно форменное, но вот плащ! Полицейские не могли такое носить, в служебное время, во всяком случае. Блестящая, в фиолетовую искринку, ткань (она тогда не вызвала воспоминаний о втором выстреле, да и вообще плащ из воспоминаний был совсем не такой), множество карманов, изобилие тканой интеллектрики, множество приспособлений, совершенно нефункциональных, таких, как петельки на бедрах и в подмышках для просовывания, надо думать, больших пальцев, кармашки для цветов. Цветов, правда, не было.
- Вы видели, как убили вашего коллегу Коперника?
- Видел. Мальчишка, жиденький такой, невзрачный, догнал его сзади и петлю на горло накинул. Оплошал что-то Виктор. Ему бы оглянуться тогда. Нет бы ему посмотреть, что сзади творится.
- Смею заверить, это бы ему не очень помогло. Местные ребятишки довели этот способ до совершенства. Наш город, - объявил он с гордостью, - иногда называют родиной душителей.
Хорошенькая слава у вашего города. Что ж это вы, служба городского спокойствия?
Эрих Фей искательно подхихикивает.
- Вы не знаете, у него в Эсперанце были враги?
- Не знаю.
- Знакомые?
- Понятия не имею, - мне не хочется сообщать ему никакой информации. Мне он и сам подозрителен, этот гранд-капитан Фей в его нарядном плаще, опора и символ городского спокойствия.
- Что-нибудь подозрительное случилось за этот день?
- Нет.
- А не упоминал он...
- Чего не упоминал?
- Да я не знаю. Что-нибудь, какие-нибудь аллюзии из прошлых своих космополовских инквизиций?
При слове "космопол" его голос наполняется вдруг самой искренней ненавистью.
- Простите, не понял?
- Да нет, это я так.
Гаденько хихикнув, Эрих Фей умолкает. Он переваривает информацию, он задумчиво трет лицо, все еще покрытое тьмой.
- Еще вопросы? А то у меня времени нет.
- Да, еще пару минут, с вашего позволения. Такой вопрос: как по-вашему, за что его могли убить? Он никому не мог стать поперек дороги?
- Это космополовец? Да у него врагов, что у вас домов!
- Ну да, ну да. Конечно. Только видите ли, в чем дело, - говорит Эрих Фей, блюститель городского спокойствия, и наконец выступает из тени (лицо у него грубое, толстое, состоящее в основном из щек и усов), - убили-то его здесь. Тут много профессионалов. Они уже давно просто так, из любви к искусству, людей не убивают. Вот вы все инспектируете, а мы, с вашего позволения, уже два года как порядок здесь навели... Ну, почти навели. Трудно, сами понимаете. (Голос полицейского приобретает застольно-доверительную окраску.) Туристы, цветастые, метаморфозники, кто только сюда не ездит. Чуть что случись, с кого спрашивать? Только причина убрать вашего друга все-таки должна быть. И веская.
- Не знаю я таких причин, - говорю я сварливо. - У вас все?
- Последний вопрос. Он никого знакомых не встретил в Эсперанце?
- Нет.
- Так-таки уж совсем нет?
- Я сказал - нет.
- Нигде? Ни в магистрате, ни в гостинице, ни на улицах?
Я молчу. Фей вдруг спохватывается, хлопает себя по лбу и, бормоча что-то про свою забывчивость, лезет в один из своих карманов. Он демонстративно достает коробку "Музыкального дыма", заговорщицки подмигивает и протягивает сигареты мне:
- Закуривайте.
- Не курю, спасибо.
- Да не стесняйтесь, закуривайте. Пожалуйста.
- Я не курю. У вас все?
- Последний вопрос, и до свидания. Вспомните, может быть, в космопорту его что-то насторожило?
Мне не хочется ему отвечать, но почему-то я говорю:
- В космопорту его что-то насторожило.
И сам настораживаюсь.
- Можно сказать, обеспокоило, ведь так?
- Тут вы в точку попали. А почему, собственно, вы про космопорт спрашиваете?
- Имею, знаете ли, основания спрашивать. - Страж городского спокойствия снова переходит на доверительный тон. - Никому бы не сказал, но вам, его другу, можно, я полагаю. Нечисто у нас в космопорту.
Я делаю круглые глаза и сочувственно ахаю.
- Привидения?
Фей трясет головой то ли утвердительно, то ли отрицательно - не поймешь.
- Нечисто, - повторяет он со значительным видом. - Странные, знаете ли, людишки там попадаются. Опасные для городского спокойствия - так бы я их определил. Так что же все-таки насторожило, если не сказать - обеспокоило - в космопорту вашего друга Коперника?
Я коротко рассказываю ему про встречу с группой цветастых.
- Хм! - говорит полицейский. - Гид, говорите? А ну-ка?
Он достает откуда-то чуть ли не из-за спины розовую карточку вокса, что-то шепчет в нее:
- Взгляните-ка! Нет ли вашего знакомца среди этих портретов?
- Он не мой знакомец. Он знакомец Коперника.
- Разве? Но вы говорили, что ваш...
- Я говорил, что Коперника.
На экране вокса поочередно сменяются пять или шесть фотографий. Я с жадностью вглядываюсь в них. Физиономии типично бандитские.
- Нет его здесь.
- Вы уверены? Посмотрите еще. А то закуривайте.
Опять "Музыкальный дым" появляется прямо перед моим носом.
- Нет его здесь. И не курю я, сказал же!
- Вы не беспокойтесь так. Я, конечно же, знаю, что вы не курите. Кому, как не мне... И все же очень, я бы сказал, странно, что вы никого не можете опознать, хотя бы одного. Ведь других гидов-мужчин у нас нет. Туристы больше женщин предпочитают. - Гроза городских беспорядков позволяет себе игривость тона, и это так же неестественно, как его плащ или доверительность.
- Еще вопросы? - говорю я. - А то у меня срочное дело.
- Разве что самый последний. - Фей настороженно озирается, подходит ко мне вплотную, испытующе смотрит в глаза. - Только на этот раз чистую правду. Как вам понравился наш город?
- Мне никак не понравился ваш город, - шепчу я ему чистую правду прямо в лицо. - Я тороплюсь.
Он делает шаг назад и переключает настроение на мажор.
- Не хочу быть навязчивым, - радостно сообщает он, - но если вы в космопорт, то нам по пути.
Мне не очень улыбается добираться в космопорт в компании явно сумасшедшего, но помолчав, я говорю:
- Я в космопорт. Буду благодарен за транспорт.
- Вот и мило. - Эрих Фей, столп городской законности, чуть ли не потирает руки от удовольствия. - А то у меня, знаете ли, есть небольшое к вам такое, как бы это сказать, предложеньице, при обсуждении коего наспех я опасаюсь наткнуться на необдуманно отрицательный респонс.
- На что, простите?
- Респонс, - повторяет Фей, - ответная реакция то бишь. По-староанглийски.
Я готов поклясться, что и по-новоанглийски "респонс" означает то же самое, но от замечаний благоразумно воздерживаюсь.
- Итак, - Фей распахивает дверцу машины, - милости просим в мой вегикл.
- Мне бы только переодеться. Я быстро.
- Ах! - говорит он мне с восхищенным упреком в голосе. - Все вы, инопланетяне, такие блюстители предрассудков и приличий. Идите, я подожду здесь.


По пути в космопорт Эрих Фей, гроза местных душителей и утонченный любитель староанглийского, посвящает меня в свои планы, которые я просто отказываюсь классифицировать. Вы человек смелый, профессиональный следопыт и все такое прочее, - говорит он, - вы можете прямо-таки очень помочь следствию, если не ограничитесь ролью свидетеля, а разделите со мной тяжкое бремя инвестигатора. Последнее слово, надо полагать, тоже было староанглийским, поэтому, пытаясь попасть в тон, я отвечаю, что пропозиция очень для меня лестная и как нельзя более соответствует моим внутренним побуждениям, однако релевантно ли будет аматеру инвестигировать столь серьезную и ответственную асассинацию?
- А? - спрашивает бальзам городских неврозов.
- Асассинацию. Убийство то бишь. По-среднеанглийски.
И чувствую, что в тон не попал. Фей делает вид, что оценил юмор, и перекошенно улыбается. Вдоволь наулыбавшись, он говорит:
- Нет. Это будет вполне удобно. Я имею право привлекать к расследованию любого и на любом уровне. Я могу даже дать вам право расследовать этот случай самому, параллельно со мной - вам будут помогать все силы городского спокойствия. Но я хотел бы работать с вами в одной сцепке. Именно к этому сводится моя пропозиция.
Тут мы тормозим у главного здания космопорта, и я отвечаю:
- Давайте попробуем.
- Вот и прекрасно, - радуется Фей. - Вперед!
Он хватает меня за руку, выволакивает из вегикла, и мы несемся по коридорам и залам - я, естественно, ни в малейшей степени не понимаю куда. Ужас местных правонарушителей довольно-таки грузен на вид, но удивительно проворен и совершенно не задыхается. Он почему-то (полагаю, из любви к спорту - в этом есть что-то староанглийское) не пользуется ни лифтами, ни горизонтальным внутренним транспортом - я уже успел узнать, что так называют здесь весьма странные экипажи для передвижения по коридорам, напоминающие моторизованные коляски для инвалидов, которых, в свою очередь, именуют здесь "бесконечными", и не потому, что им нет конца, а вследствие отсутствия у них одной или нескольких конечностей, каковую информацию еще утром сообщила мне словоохотливая старушка, в юности увлекавшаяся составлением толковых словарей узкого назначения, что имеет на Галлине, по словам той же старушки, беспрецедентно широкое распространение, причем, добавила она, хватая меня за рукав свитера, наибольшей популярностью пользуются толковые словари неиспользуемых языков, чем, по-видимому, и объясняется пристрастие к староанглийскому, вдруг обнаружившееся у Эриха Фея, предводителя борцов за городское спокойствие, в остальном человека тоже небезынтересного.
Мы тормозим в кривом приплюснутом коридоре, испещренном пятнами весьма мрачного света, и толкаемся в дверь, неряшливо окрашенную зеленым. Там, окруженный множеством разнокалиберных и разноцветных экранов, сидит очень молодой человек с очень маленькой авторучкой в руке и что-то очень старательно пишет на чем-то, очень напоминающем видом настоящую бумагу. При нашем появлении он резко вздрагивает.
- Посторонним сюда нельзя! - кричит он, напуская на себя неестественную строгость. - Как вы сюда попали? Немедленно!
- Городской спок, - увесисто говорит Фей, не вынимая рук из карманов, и молодой человек вздрагивает повторно. - Вы один здесь? Кто-нибудь еще есть?
Тот кивает - сначала утвердительно, потом отрицательно.
- Ничего не пойму! Здесь кто-нибудь есть, кроме вас? Вы один тут?
Молодой человек кивает опять - на этот раз сначала отрицательно, потом утвердительно.
- Вопрос первый, - говорит Фей тоном, не предвещающим ничего хорошего. - Когда прибыл инспекторский корабль?
Юноша что-то мычит, слова не выталкиваются, хотя он и помогает себе частыми раскрываниями рта и громкими сглатываниями в промежутках. Я не понимаю причины его страха и потому сам настораживаюсь. Гранд-капитан Фей, надежный охранитель спокойствия, в том числе и нервных молодых людей, пишущих в одиночестве на бумаге маленькими авторучками под старину, находит нужным предупредить:
- Считаю до трех, и вы арестованы!
- "Дидрих-Даймлер"! - поспешно сообщает молодой человек, и лицо его отражает всю радость победы над голосовыми связками. По-моему, он идиот, думаю я.
- Это марка. А я спрашиваю - когда? Раз...
Нужная информация поступает незамедлительно, видно, что предупреждение возымело...
- Семнадцать пятьдесят восемь бэ цэ, рейс экстренный, задержка посадки двадцать три минуты, в пределах!
- Правильно, - говорит гранд-капитан, - молодец. А теперь напомни-ка, дорогой, что за турист сел перед "Дидрих-Даймлером"?
- Это был не турист, - тут же выпаливает юный олигофрен.
- Я ведь могу сказать: "Два".
- Но это действительно был не турист! - защищается наша смена. - Мы тоже сначала подумали, что турист, но регистрационная формула...
- Дай-ка ее сюда, твою формулу.
Мною овладевает глупое желание действовать, я уже еле сдерживаюсь, чтобы что-нибудь не спросить, только вот не представляю, о чем спрашивать.
- Вот. - Парнишка поворачивается к экрану и начинает перед ним колдовать с помощью пассов, а также магических взглядов. Экраны панически вспыхивают, покрываются сыпью неудобочитаемых знаков, время от времени предъявляя увеселительные картинки.
- Вот. Сейчас, - успокаивает сам себя юный знаток регистрационных формул. - Нет, не то. А-а, вот она!
Он тычет пальцами в четыре ряда символов, из которых я не знаю ни одного.
- Ага, - задумчиво вглядываясь в экран, говорит Фей. - Все понятно.
- Ну! - радостно подтверждает юноша. - Еще что-нибудь?
И уже не так интенсивно веет от него радушием или страхом. Он понял, ему ничего не сделают.
- М-м-м... Скажи-ка мне, пожалуйста... Это что, действительно не туристы?
- Но вы же видите!
- Видеть-то я, конечно... А тогда кто?
Юноша понимающе ухмыляется, крутит головой, поглядывает иронически на полицейскую форму Фея.
- Частный корабль, вот кто!
- Частный. - Фей погружается в мысли. Я из солидарности тоже глубокомысленно морщу лоб, но погрузиться не удается - так, какая-то дребедень. Иронический взгляд юноши адресован уже нам обоим. Наконец Фей пробуждается. - Кто встречал судно?
- В смысле родные и близкие? - уточняет юноша.
- В смысле официалы.
- Ну, обычно частных официалы не встречают. Разве что формально. - Он снова предается магическим пассам. - Вот... пожалуйста. Зигмунд Мурурова. Официал-общественник.
- Ах, вот оно что! Общественник. Я у вас его досье попрошу.
И тут происходит непонятное. Юноша багровеет и злобно узит глаза. Холодно чеканит:
- Вот вы тут требуете от меня всякое, а вы, между прочим, в официальном учреждении, куда, между прочим, не всякого... - И вдруг гневно взвизгивает. - Хам! Старикашка! - И сразу осекается, как только Фей удивленно приподнимает правую бровь. А потом, когда Фей начинает его с интересом разглядывать, в страхе загораживается руками.
- Досье, - ласково говорит гранд-капитан, и досье появляется моментально. С небольшим фото в правом нижнем углу, куда я буквально впиваюсь глазами.
- Он! - говорю я. - Он самый.
- Вы уверены? - спрашивает Фей, надежда всех городских обиженных.
- Еще бы! Он, точно!
Радость сыска охватывает меня.
- Адрес! - жарко приказывает гранд-капитан и бьет копытом о землю. - Адрес. Быстро!
Юный строптивец выпаливает адрес. Фей разворачивается и с криком "Хлодомир, за мной!" - устремляется к двери.
- Эй, - робко говорит юноша. - Он здесь.
Фей замирает.
- Где "здесь"? - грозно спрашивает он, и я тем же тоном повторяю за ним:
- Где "здесь"? Ну? Говори?
- Да здесь же, в здании. Сегодня его смена. Он с утра никуда не уходил. Очень много работы.
- Где он?
- Да рядом совсем. Соседняя дверь налево. Там официалы сидят.
- Кстати, - спрашиваю я у совсем уже отошедшего от недавних стрессов молодого интеллектуала, снова взявшегося за авторучку, - а почему инспекцию никакой официал не встречал? И что это еще за официалы такие?
Но ответа мне не узнать - Фей хватает меня за руку и выдергивает из комнаты. И что мы видим? Прямо на нас идет очень бойкий, очень веселый и очень знакомый не очень молодой человек. В руках у него чашка и голубое яйцо с вензельками. Мы оторопело провожаем его глазами, затем Фей выходит из оцепенения и выжидательно поворачивается ко мне.
- Он, - говорю я.
Человек тут же роняет чашку и с громким топотом исчезает за поворотом.
- Стойте! - орет гранд-капитан, бросаясь за ним. - Стойте! Вы свою чашку уронили!
- Ничего, это к счастью! - доносится издалека. Хлопает дверь лифта.


И тогда начинается погоня.
За свою жизнь я десятки раз участвовал в погонях, правда, не за людьми. Должен признать, что гоняться за животными и животнорастениями куда интереснее. За людьми очень уж бессмысленно получается. Сначала мы с Феем бежим вперед, потом назад, потом снова вперед, пробегаем коридорное ответвление к лифтовому залу, потом возвращаемся, наталкиваемся на коляску с милой старушкой, сплошь усыпанной декоративными мухами, отнимаем у нее коляску (старушка кричит, мы тяжело дышим), на полной скорости проскакиваем все двадцать четыре лифтовые шахты, останавливаемся, кидаемся к лестнице, бросаем коляску и бежим вниз в ужасающем темпе, Фей теряет ботинок, я подбираю, спотыкаюсь о Фея, и мы оба падаем - но уже на первый этаж. Я вскакиваю. Фей неподвижен.
Мне надо бежать, но совесть не позволяет оставить лежащего. Я наклоняюсь над ним. Он жив, он старательно смотрит в пол, роется в карманах и не обращает на меня никакого внимания.
- Вам помочь?
- Продолжайте преследование, - упрямым героическим голосом говорит Фей, вытаскивая из кармана вокс. - Оставьте только ботинок, там... Мне надо отдать несколько важных распоряжений.
Я кладу рядом с ним тяжелый полицейский ботинок, похожий на какой-то из древних танков, и начинаю проталкиваться сквозь толпу любопытных. Чего-чего, а любопытных везде хватает.
- Кого ловят? - спрашивают вокруг. - Кого поймали? Душителя? Врага? Ведмедя? Неужели снова чистят ряды?
- Пустите! - рычу я.
Толпа пытается расступиться. Я внушаю ей опасения.
Через полминуты все здание содрогается от внезапных истошных звуков боевой сирены. Все коридоры и залы в мгновение ока заполняются вооруженными полицейскими. Вспыхивает и тут же подавляется паника.
Полицейские совсем не похожи на Эриха Фея, борца за городское спокойствие. Они вежливы, но непреклонны. И деловитостью очень напоминают земных муравьев. Не поймешь, что они делают, если следить за кем-нибудь одним. Вот он целеустремленно шагает вперед, легонько отодвигая зазевавшихся пассажиров, потом, когда цель, ясная ему одному, наконец достигнута, сворачивает на девяносто градусов и продолжает преследовать неизвестно кого, изредка сталкиваясь с коллегами. Шаг у них быстрый, размеренный, на стиснутых, как зубы, лицах - озабоченность и напряжение. Работа в разгаре.
Но я не имею возможности понаблюдать за одним каким-нибудь полицейским - в дальнем конце зала, у входных дверей, мелькнула в толпе голова официала-общественника.
- Вот он! - кричу я.
Сразу несколько полицейских вырастают передо мной.
- Это почему вы шумите в общественном месте? - угрожающе спрашивает один. - Ваше досье, пожалуйста!
- Я его увидел! Вон там, у входа!
- Кого? - нестройным хором спрашивают полицейские.
- Да официала же! Того, кого вы ищете!
- Где?
- Да вон там, у дверей! Только что был, - нервничаю я. - Скорее, упустим!
- Не беспокойтесь, все выходы перекрыты, - это уже на бегу. - Р-р-разойдись!
И в тот же момент динамики космопорта врываются жутким ревом:
- Гражданам пассажирам! Спокойствие! Всем оставаться на местах!
Сквозь проклятия, крики и визги мы плотной группой тараним толпу, и толпа в кровавой панике распадается на две, образуя широкую улицу почти до самых дверей. Граждане на Галлине, как видно, порасторопнее полицейских: два-три блюстителя, не уразумевших, что предложение разойтись относится и к ним тоже, сбиты с ног и с пугающей неподвижностью (вижу боковым зрением) распластаны на мозаичном полу - такое впечатление, что ими получен строжайший приказ лежать и не шевелиться. В мгновение ока мы оказываемся у выхода, телами вскрываем тяжелые, живописного стекла, двери, вылетаем наружу. Снаружи мы наталкиваемся на плотную цепь охранения. Охранники и не думают нас пропускать. Они стоят перед нами, как строй вратарей, чуть согнув колени и подавшись вперед. Сцепившись локтями, они вглядываются из-под надвинутых козырьков в наши лица; мы врезаемся в их строй тяжелым снарядом, выбиваем три звена, оказываемся снаружи и только потом тормозим. Тяжело дыша, полицейские оглядываются. Цепь охранения уже восстановлена, как будто никто никогда ее и не прорывал.
- Здесь его нет, - уверенным тоном говорит один полицейский.
- Как будто и впрямь нет, - нерешительно подтверждает второй, вглядываясь в темноту и жуя.
- Да не как будто, а точно!
- И впрямь, как будто и точно.
Первый возмущенно разводит руками и поворачивается ко мне:
- Что будем делать?
Похоже, я признан за старшего. Да не похоже, а точно. Похоже, что и точно.
- Как что делать? - говорю я. - Возвращаться и искать. Конечно, здесь его нет. Не мог же он через оцепление.
- Куда возвращаться-то? - без особого энтузиазма осведомляется любитель точности. - Назад-то не пустят.
Я резко его осаживаю:
- То есть как это не пустят? Это что еще такое?
Тогда все участники тарана обступают меня и с громадным воодушевлением начинают меня убеждать, что назад пути нет, что цепь нас не пустит, что разбить ее можно, только взяв разгон, а где ж его взять, этот разгон, когда вокруг газоны одни, и дороги для машин, и тьма проклятущая, и что того, кого ищут, и без нас найдут (почти наверняка найдут, да не почти, а наверняка, ага, почти наверняка наверняка), никуда он, голубчик, не денется, и не таких вылавливали, рассказать - не поверю, а смена у них давно кончилась, и виданное ли дело, столько народу на одного какого-то штатского бросать, добро бы еще отверженца или безнадежника, а то самого простого душителя, и что если я прикажу им сейчас назад, то они за себя не ручаются, и вообще не по-человечески это, люди-то устали, ночь на дворе, и было бы лучше, если бы я шел своей дорогой и к занятым людям не приставал, не мешал им выполнять свой служебный долг и охранять городское спокойствие, весьма хрупкое очень, лучше бы я им спасибо сказал, что из космопорта вырвался, еще неизвестно, когда оттуда выпускать станут, сказал бы спасибо-то, пока цел.
- Верно говорите, ребята! Ишь, развоевался от нечего делать! - раздался из неподвижной цепи голос, и тут же ему вторит другой, с командной ноткой:
- Охраняющий Скваль! Два ночных дежурства вне очереди!
- Да за что? - ноет Скваль.
- Пад-твердить!
- Подтверждаю: Сквалю два ночных дежурства вне очереди.
Светит луна, светят синие фонари, только сгущая тьму, я обнаруживаю, что полицейские делись куда-то и вокруг меня уже никого, только сзади, за оцеплением, оживленный гомон и сияние тысяч окон, и я уже не знаю, куда бежать, за кем гнаться. Я болен. Я впитываю бессмыслие мира.
Входная дверь снова распахивается, появляется мой напарник по асассинальной инвестигации - Эрих Фей. Плащ его исчез, и без плаща он куда больше похож на полицейского, прищуриться - ну просто вылитый полицейский. Он машет мне рукой и кричит, как будто издалека:
- Нашли?
- Нет! - тоже надсаживаюсь я почему-то. - А вы?
- Нет еще. Но найдем, обязательно найдем! Нахождение или позор - вот наш девиз! Подождите меня, скоро я к вам присоединюсь!
- Вы лучше скажите, чтобы мен...
Но он уже не слышит, он уже внутри здания, и дверь бесшумно за ним закрылась, и тень его на живописном стекле расплывается и стремительно бледнеет.


Я - один. Ночь.
Прекрасная ночь. Удивительное спокойствие. Свежий воздух. Прохлада. Не хватает только шезлонга и чашечки крепкого галлинского кофе, каким потчевали меня в магистрате. Изваяниями застывшие, стоят ко мне спинами полицейские цепи охранения. Молчат и словно не дышат. Я неторопливо хожу взад-вперед вдоль цепи, что-то раздраженно бурчу себе под нос. У меня очень разозленный и нахохленный вид. Начинаю чувствовать, как давно я не спал и не ел - слишком длинные сутки на этой планете. Чтобы привыкнуть, нужна адаптация.
Погруженный в себя, я не сразу улавливаю шорох, исходящий от дерева метрах в двадцати впереди меня. То есть улавливаю, но думаю при этом, что какое странное дерево, я не помню, чтобы такие были оставлены в обитаемой зоне Галлины. Я вообще такого не помню - со стволом, похожим на трахею, с удивительно мясистыми, ушеобразными листьями, наверняка экспортный декор, запрещенный к провозу, надо бы и это дерево вписать в счет магистрату. Бедняга Коперник... И вдруг вижу, как с дерева кошкой соскальзывает человек, и узнаю тотчас же в нем того официала, и первая мысль - он не мог прорваться сквозь цепь охранения, каким образом... Официал стоит спиной ко мне и внимательно разглядывает порванную штанину.
- Эй! - спохватываюсь я. - Стой! Стой, мерррзавец!
Тот подпрыгивает и со знакомым уже страшным топотом убегает. Я за ним.
- Стой! Держи! - ору я ему вослед. - Вот он! Хватайте его!
Оцепление неподвижно. Никому не хочется два ночных дежурства вне очереди. Я продолжаю погоню в полном одиночестве. Я бегаю очень хорошо. Это у меня с детства. Но и соперник мне достался из длинноногих.
- Стой, Мурурова, ты арестован!
- Как бы не так, - тяжело сопя, отвечает официал. - Ты меня сначала схвати. Произведи предварительное задержание.
Я прибавляю скорость. Он тоже.
- Врешь, не уйдешь!
- Еще как уйду!
Мы бежим в темноте, я ориентируюсь только по топоту. Удивительно тут устроено освещение. Но у нас, у куаферов, есть особое, ночное зрение - развивается тренировками и медицинским вмешательством, тайну которого до поры до времени я раскрыть не могу, потому что и сам толком ничего не знаю, не разбираюсь я в глазной медицине.
Внезапно я обнаруживаю, что бегу уже по узкому коридору между домами, неизвестно откуда взявшимися, впереди все так же топочет официал. Тесно, я не зря назвал эту улицу коридором, таких узких улиц не бывает на свете. Навстречу мне мчатся огромные тусклые фонари (на секунду я слепну, перестраивая зрение на дневное), в два ряда налепленные на стены чуть повыше моей головы, и, ребята, наступает вдруг такой момент, когда бег захватывает меня (удивительное чувство, клянусь), когда тело, как в детском сне, становится почти невесомым, достаточно только чуть-чуть оттолкнуться ногами от покрытия, очень твердого, между прочим, и я парю, мужики, и это уже не погоня, это уже полет, бег в свое удовольствие, я быстр как скоростная машина, я легок, и движение мое мощно, и усилия неощутимы. Официал Мурурова с непередаваемой, присущей только ему грацией, бежит впереди меня и вместе со мной радуется, ребята, жизни. О-го-го! Он прижал руки к бокам, откинул назад голову, волосы, как флаги, трещат На ветру, а топот, о друзья мои дорогие, топот доносится как бы не от него, топот подобен... чему же он подобен-то в прах его засвети? Он подобен грому - точно, ребята, подобен грому, доброму и внимательному, который радуется вместе с ним, который согласился подыграть нам в нашей игре-погоне и задать оптимальный ритм, и мы благодарны ему. Оба дома, между которыми мы бежим, во исполнение нашей сегодняшней затаенной мечты, растянулись до длины, практически бесконечной.
Официал вдруг чертыхается.
- Да что такое?! - говорит он, громко дыша. - Это просто бесконечная какая-то улица!
И голос его несносен. Неуместен, отвратительно фальцетен сам тембр его голоса. Парение сразу же прекращается, я уже просто бегу. Усталости, впрочем, нет, и дыхание мое ровно. Я хороший бегун, потому сразу соображаю, что в таком темпе не то что километр - трехсотку не выдержишь, - и мне странно, ведь я пробежал намного больше километра. Я решаю поддержать разговор и окликаю официала:
- Эй, слышишь? Мурурова!
- Ну? - недовольно откликается тот. - Чего тебе?
- Действительно странная улица.
Он сосредоточенно дышит и, похоже, топает еще громче. Затем разражается нецензурной бранью.
- Эй! - говорю я, иронически приподнимая левую бровь. - Эй, там! Не боитесь сорвать дыхание?
- А не боюсь, идиот я этакий! Дыхание! Знаешь, что это за улица?
- Я в вашей географии пока еще слаб, - честно признаюсь я. - Я очень давно здесь не был, и тогда все было по-другому.
- Это имитатор бега, вот что это такое. Не слышал?
- Имитатор бега? (Эйфорическое состояние перешло в другое - в то, что сопутствует спокойной комфортной беседе. Я вроде как бы и не бегу.)
- Ну да. Эти идиоты из магистрата... будто у нас полно бегунов. У нас здесь больше пострелять любят да силушку показать. Это такая штука, на которой не устаешь, пробеги хоть сто километров.
- Но как же... А дом, а окна?
- Я же говорю - имитатор. Разве непонятно?
- Отчего же, - говорю я, - очень понятно. Имитатор бега, ну как же. Только я не совсем понял...
- А что тут непонятного? Устройство такое. Для бесконечного бега на месте. С коррекцией усталости. Из каких-то прошлых веков откопали, из научного ренессанса. Модная штучка.
- На месте?
- Вы, дорогой мой (Перейдя на "вы", он стал мне еще более неприятен, но не обрывать же беседу!), наверное, в детстве были несносным мальчишкой, взрослых вопросами изводили. Я же вам на интерлингве толкую - имитатор бега. Какой вы все-таки!
- А когда ж этот бег кончится? Как мы сюда забрались? Что за безобразие такое?! У меня тут серьезное дело, понимаешь...
Официал неопределенно хмыкает и пытается поддать жару, оторваться от меня под шумок хочет. Бег на месте! Ну уж нет! Я сразу восстанавливаю дистанцию.
- Знаете что? - спустя некоторое время раздумчиво говорит Мурурова. - Нам, пожалуй, и правда надо остановиться. У меня ведь тоже кой-какие дела.
- Хе-хе! - это я недоверчиво ухмыляюсь. - Как же! Я остановлюсь, а вы... Вам надо, вот вы и останавливайтесь.
Тогда и официал говорит мне "хе-хе".
- А если я остановлюсь, а вы нет, то вы меня еще поймаете. Кстати, все хотел поинтересоваться. Что вам, собственно, от меня надо?
- Да ничего особенного. Хочу задать пару вопросов.
- А что вы там насчет ареста кричали?
- Это совсем не я хочу вас арестовать. Я ведь не полицейский! ("Что да, то да", - вставляет официал.) Меня интересует пара вопросов.
- И все? - недоверчиво спрашивает официал. - Из-за какой-то, как вы говорите, пары вопросов вы причиняете столько неудобств незнакомым и, поверьте, очень занятым людям? Да распыли меня скварк!
- Но вы же убегаете!
- Конечно, убегаю, еще бы не убегать, когда тебя арестовывать собираются. Кто ж это за просто так арестовать себя даст?
- Ну, - рассудительно говорю я, - если вы ни в чем не виноваты, то вас сразу же и отпустят.
- Как же, - горько вздыхает Мурурова, - они отпустят. К душителю в кабинет. Теперь придется кого-нибудь убивать, - жалуется он. - Ох, не люблю я этого дела.
- Зачем убивать? - не понимаю я.
- Затем, чтобы не арестовывали, зачем еще? Послушайте, а вы на бегу свои вопросы задать не можете?
- Могу. Почему не могу?
- Так задавайте! Может, еще и ничего.
- Тогда так. - Я собираюсь с мыслями, синхронно с официалом сбавляю темп. - Во-первых. Кто убил моего друга?
- Хороший вопрос, - комментирует Мурурова неизменившимся голосом. - Мне нравится. А еще что вы хотите узнать?
- Как найти убийцу?
- Ха. Ха, - отвечает Мурурова совсем уже мрачно. - Это он называет парой вопросов. И надо полагать, если я не отвечу, он меня догонит и будет душить руками за горло. Он будет выпучивать на меня глаза, брызгать в лицо слюной, кричать как ненормальный, трясти перед самым моим носом громадным бластером тяжелого боя и вообще действовать мне на нервы. Как будто я знаю, кто его друг.
Я вношу поправку:
- Заметьте, я вовсе не хочу от вас услышать, кто мой друг. Мне нужно узнать, повторяю, кто его убил и как найти убийцу.
- Все?!
- Все.
- Тогда я лучше еще побегаю.
Так наша беседа зашла, вернее, забежала в тупик. Оба дома, справа и слева, все также проносятся мимо нас, ноги наши все так же без устали перебирают покрытие. Мурурова все "так же топочет - усталости нет.
И тогда я начинаю орать. Я кричу - он здесь, нашел, держите его. Я надсаживаю глотку так, что в ушах звенит и связкам больно, а затем" Мурурова интересуется:
- Что это с вами? Вы кому кричите, если не секрет?
- Все равно кому, - злобно говорю я. - Услышат, прибегут - и схватят вас наконец. И тогда поговорим.
- Ага. Ну да, ну да, - хмыкает официал. - Услышат, прибегут, схватят. Ну-ну.
- Что это еще за "ну-ну"? Почему "ну-ну"?
- Это в имитаторе, да? Услышат вас, да? А меня схватят? Техническое бескультурье, вот что это такое. Да вы хоть знаете, что такое имитатор? Может, хоть случайно где-нибудь читали, что здесь совсем другое пространство? Или вы думаете, от хорошего здоровья мы вон сколько бежим и не устаем совершенно?
- Ничего, я на всякий случай покричу. Может, вы обманываете.
- Ну-ну. Давайте. А я послушаю.
Я снова начинаю кричать, а официал слушает и издевательски размахивает в такт руками - словно бы дирижирует. В наиболее удачных местах он поднимает вверх длинный указательный палец. Потом, октавой выше, начинает кричать со мной в унисон, и я говорю себе, что слаженный у нас дуэт получается, полифоничный такой. Вот только помощь задерживается.
И вдруг Мурурова исчезает - вместе со своим топотом. Я пробегаю по инерции несколько метров и растерянно верчу головой, окликаю его, но ответа, конечно, не слышу. И тогда останавливаюсь.
Для неподготовленного человека или, скажем, ведмедя, остановка в имитаторе - это момент, который запоминается на всю жизнь. Фонари, чистые, но дающие свет совершенно тусклый, вдруг вспыхивают всеми цветами радуги, и глазам становится больно. Уши ломит от дикого шума - мне потом говорили, что получается своего рода акустический удар как при переходе атмосферным вегиклом звукового барьера, - все, что было сказано мной и официалом Муруровой, обрушилось на меня, в десятки раз усиленное, перемешанное и повторяющееся в самых разных вариациях. Дома - с домами происходит нечто ужасное. Их стены сжимаются гармошкой, стремительно падают на меня, но никак до меня добраться не могут, потому что я, ребята, с той же стремительностью меняю свои размеры и формы. Вокруг меня мечутся какие-то неясные фигуры, и размахивают руками, и улепетывают, и скачут, и падают наземь, сознание подсовывает глазам страшные рожи, и не защититься ни от чего, я бессилен, только и успеваю осознать страшный, противоестественный конец, неумолимо и быстро меня настигающий. Я превращаюсь в галактического гиганта и микроба одновременно, и обе метаморфозы, я отчетливо это сознаю, обе метаморфозы несут смерть.
И все. И я...


Растерянно стою, поматывая головой, у невысокой бетонной ограды. Позади - парадное здание космопорта, все так же оцепленное бдительными стражами городского спокойствия, а где-то вдали затихает знакомый топот. Ага, догадываюсь я наконец, это мой Мурурова от меня удирает, и уже некогда приходить в себя, некогда раздумывать над невероятными чудесами, преподносимыми неугомонной наукой, я срываюсь с места и снова бегу, и снова кричу, но теперь уже болят ноги, покалывает в левом плече, и чувствуется, что дыхание сбито, что скоро запал кончится и этак мне, пожалуй, никого не догнать.
Пот, одышка, тяжелые ноги, не ко времени разыгравшийся голод. Только сейчас я вспоминаю, что я куафер и что располагаю куда более современными методами погони, чем бег в реальном времени. Абсолютно не к месту проносится мысль, очень важная, очень существенная для меня, что-то такое сугубо философическое о том, что забывчивость моя не случайна и страшно опасна, но потом, потом, и уже нет времени для скоростного скачка, и, главное, сил не успею набрать, потому что официал уже выбирается на вегиклостоянку. И я думаю - э нет, друг, на вегиклах ты меня не обставишь, кое-какую подготовку и на вегиклах мы получили, не стоит так уж сразу списывать куафера со счетов, если даже он устал, плохо себя чувствует и не ел целый день.
Обычным бегом, на последнем издыхании, то есть почти падая, выволакиваю свое тело из бесконечных газонов, табличек и загородок - передо мной вегиклы, много вегиклов. И большинство не запертых, с транспортом на Галлине обстоит хорошо, транспорт здесь пока что не угоняют, мне придется подать пример. Вегикл стремительно уносит Мурурову подальше от космопорта, я кошу на него глазом и не торопясь выбираю экипаж побыстрее да понадежнее - в них я, слава прогрессу, наловчился разбираться неплохо. Пускай даже бескультурье техническое. Пускай, пускай...
Выбор мой останавливается на "Бисекторе-204", изящной скоростной штучке, которая в бреющем полете может творить чудеса - так мне говорили специалисты из "Доставки всего везде". И сразу же убеждаюсь, что их рекомендация действительно кое-чего стоит: машина взвизгивает, едва я утапливаю квадрат газа, и тело мое начинает испытывать примерно такие же ощущения, какие возникают при старте грузовиков с малой компенсацией.
Где-то впереди, почти уже не заметный в каше разноцветных огней, излучаемых городом, летит мой Мурурова. Я уже нащупал его локатором, он уже не уйдет от меня, расстояние уже начало сокращаться. Но поскольку я не вижу его, поскольку сам до огней еще не добрался, от состояния растерянности и неуверенности избавиться не могу - очень неловкое чувство. Мне говорили знающие люди из космопола, что преследование вслепую не для меня, что я слишком нервен тогда, что постоянная надежда на собственные силы и особое, куаферское недоверие к автоматике, личным интеллектором не снабженной, делают меня крайне ненадежным звеном погони. Что я должен стремиться к бездействию, когда действие излишне. Поэтому я пересиливаю себя и снимаю руки с пульта, скрепя сердце доверяю себя безошибочной и беспроигрышной автоматике, кою не люблю.
Почти одновременно кто-то неуверенно прокашливается рядом со мной и зеленым, свежим баском спрашивает:
- Это что такое еще? В чем дело? Это моя машина?
От неожиданности я вздрагиваю и начинаю озираться, хотя знаю прекрасно, что салон внутри пуст, что это просто хозяин получил весточку от "Бисектора" о смене седока и пытается осознать новость.
- Эй вы! - уже с ноткой паники и двумя нотками угрозы в голосе продолжает басок. - Что это вы в моей машине... а?.. делаете?
Но я уже перестал оглядываться, я уже контролирую ситуацию.
- Городской спок, - внушительно представляюсь я. - Ваша машина временно реквизирована. Все справки и претензии - к гранд-капитану Эриху Фею, его вы можете найти в здании космопорта. Немедленно покиньте эфир!
- Но послушайте!
- Покиньте эфир, - повышаю я голос. - Вы мешаете проведению операции.
Эфир тут же покинут. Никто больше не дышит рядом со мной - абсолютное одиночество. Подо мной уже город. Точнее, город был подо мной все время, а теперь я лечу над его жилой частью. Мурурова, надо полагать, совсем близко, потому что на информаторе высвечивается запрос о переходе к режиму "Кривая погони". Я бы, честно говоря, с самого начала в таком режиме шел, пусть это глупо, неэкономно и невыгодно в скоростном отношении.
Вот он, я вижу его - бесшумная маленькая тень, мелькающая над крышами. Совсем близко. Официалы не обязаны разбираться в средствах и приемах ухода от преследования, поскольку уходить от преследования в их профессиональные функции не входит. Но уж раз у тебя есть побочные занятия, учитывай, дорогой, будь ты хоть трижды официал, хоть самый официальный из официальных, что догонять тебя выпадет когда-нибудь человеку, который знает тактику погони и, по крайней мере теоретически, разбирается в средствах убега и догоняния. Надо учитывать, что таким человеком может оказаться и куафер.
Мне его жаль, этого Мурурову. Мне всегда жаль тех, у которых я выигрываю, потому что прекрасно представлю себе, какие при поражении возникают неприятные ощущения - потому что очень проигрывать не люблю.
А жалеть никого нельзя - так учили меня мастера победы. Жалеть - значит недооценивать и, следовательно, рисковать. А я пожалел.
Выскакивают неизвестно откуда, я их и не заметил сначала, штук пять вегиклов, причем таких очень серьезных, приспособленных и к погоням, и к маневрам воздушным, и, надо полагать, к битвам. Выскакивают, окружают и, уж конечно, без предупреждения принимаются жечь воздух своими скварками в непосредственной близости от "Бисектора".
- Извини, хозяин, придется тебе другой вегикл покупать, - бормочу я себе под нос, выделывая головокружительные фигуры, которые так любил во времена тренинга, которые ни в одном учебнике не указаны и за которые, как предупреждали меня в свое время знающие пилоты, следует сразу же человека дисквалифицировать и не подпускать в дальнейшем на километр к транспортным средствам сложнее велосипеда. Но во времена тренинга никто не старался меня снять из тяжелого скварка за нарушение уставных маневров, к тому же те маневры проводились днем и над специальными полигонами.
На полной скорости я лавирую между домами, едва уклоняясь от антенн, энергоприемников и невозмутимых пластиковых сирена-герольдов, которых здесь понатыкано со щедростью, излишней даже для осадного положения. Зуммер тревоги, вмонтированный в "Бисектор" прямо над моей головой, верещит непрестанно, извещая меня о большой вероятности столкновения - это я люблю. Чьи-то крики раздаются снизу и, по-моему, сверху - впрочем, я почти сразу потерял представление о том, где верх, а где низ. Я то взмываю свечкой, то зависаю в полуметре от дорожного покрытия, то брею дома, то вытанцовываю что-то несусветное на уровне облаков. Автоматика не рассчитана на подобное обращение с одной из самых модных машин и начинает мешать мне в той же степени, что и нападающие. После недолгих колебаний (все-таки ночь) я не выдерживаю и отключаю ее, оставив работать только блок слежения за Муруровой. У меня даже достает времени кинуть взгляд на экран - официал где-то рядом, ему, видите ли, интересно, что будет со мной. Мне, впрочем, тоже.
Пять нападающих есть пять нападающих, и надежды уйти от них призрачны. Это я хорошо понимаю, я вовсе не рассчитываю обмануть их своим умением нарушать "Наставление по производству атмосферных фигур на средствах общего и специального транспортажа". Мне, конечно, хочется еще и пожить, но, как известно, не все наши желания выполнимы. И все же, пусть без всякой надежды, я пытаюсь выкарабкаться, я решаю перейти к действиям более активным. Для начала определяю ближайшего противника и, накручивая неправильной формы спираль, устремляюсь к нему. Тот, как водится, открывает огонь, что глупо, потому что попасть в меня можно только при очень большом везении. За пультом - явно профессионал, так как время на стрельбу он тратит минимальное; он очень быстро прекращает это занятие, предоставляя стрелять другим (что они и делают с великим энтузиазмом), а сам вдруг проваливается вниз.
Кривая погони! Да еще с такой спиралью, какую закручиваю я, безо всякой пощады издеваясь над своим организмом. И, заметьте, ребята, - без автоматики! За мной роем несутся убийцы, с перепугу мне кажется, что их куда больше, чем было вначале. Жертва моя делает то, на что я втайне надеялся, - прижимается к крыше высокого дома. Теперь меня может спасти только память рук - помнится, на тренингах я автоматически проделывал такие фокусы, который хочу продемонстрировать.
Во всех окнах сияет свет, свет полыхает вокруг меня в воздухе, сжигаемом методически и с профессиональной бездумностью - кажется чудом, что я до сих пор не напоролся ни на один луч. Но это чудо мне дается с трудом. Я освещен, и все вокруг меня освещено тоже. По немыслимой кривой я опускаюсь к своей жертве, зажав в зубах носовой платок, чтобы не раскрошить их. В следующий раз, клянусь я себе, никогда не выйду на улицу без хорошего скварка или, по крайности, фикс-ружья.
И вот прошла невероятно долгая секунда падения, я на миг расслабляю пальцы, затем с яростью концертного пианиста принимаюсь исполнять на пульте виртуознейшую из воздушных пьес. Я сужаю спираль над крышей, на которой укрылся преследуемый, он приподнимается, чтобы не потерять меня из виду, и тогда я протискиваюсь с диким скрежетом в мизерную щель между брюхом его машины и крышей, бешено при этом крутясь и подскакивая. Хорошая машина "Бисектор". И знающие люди мне говорили, и сам подтвержу.
Противник еще ничего не понял, тут обязателен шок, он, наверное, только еще поднял брови, собираясь удивиться безмерно (факелы света исчезли, в своего нападающие не стали стрелять - это жаль), как его двигатель уже оказался безнадежно испорчен моей изрядно помятой крышей, а я уже выпархиваю из-под него, уже падаю вдоль стены, уже вдоль другой поднимаюсь, мимо сияющих окон и людей, застывших в тревоге и ожидании - битва битв! Он еще на крышу медленно спускается, когда рыло моего "Бисектора" появляется с другой стороны и мнет водосток, и он, наверное, вскидывает свой скварк (что-то такое я уловил глазом, какой-то всплеск движения в темном салоне), когда я проскальзываю рядом с ним и легонько толкаю его задним бампером - совсем легонько, но достаточно для того, чтобы столкнуть вниз, и, стремительно набирая скорость, мы мчимся с ним в разные стороны: я к небу, а он к земле. И я совсем не уверен, что его ожидает мягкое приземление.
Хороший спектакль.
Но, друзья мои, гидра зла бессмертна, как всегда. Надо мной уже роятся другие машины. Их теперь не четыре и даже не десять, и похоже, они пристрелялись ко мне: еле удается выдраться из перекрестья многих лучей.
И я устал. Я уже думаю, что пора опускаться, а там будь что будет - может быть, все-таки успею выскочить, прежде чем сожгут мой вегикл.
Чувствую, всем телом чувствую приближение последней секунды, внизу ни одного укрытия, ни одной арки, куда можно было бы скользнуть незаметно и переждать, хотя... что там пережидать? Чтобы дать себе передышку, свечкой взмываю в черное небо, опять каким-то чудом, уже и мне непонятным, увернувшись от бокового пучка.
- Очень хорошо. Продержитесь еще чуть-чуть, - раздается рядом знакомый, немножко манерный голос - голос Эриха Фея, стойкого борца за городское спокойствие. И я пьянею от этого голоса.
- Дорогой гранд-капитан, - говорю я.
- Мы восхищаемся вами, Хлодомир, позвольте мне вот так вот, по-дружески...
Он еще что-то говорит, но я уже не слушаю - воздух наполняется нестерпимым визгом полицейской сирены, ей на разные голоса вторят сирена-герольды, что-то непонятное возвещая. Скварк-лучи, устремленные на меня, гаснут как по команде, и преследователи вмиг пропадают. С юга, блистая всеми мыслимыми огнями, приближается ко мне компактный полицейский броневичок.
- Мы скоро встретимся с вами, - говорит тем временем Фей. - Для меня будет счастьем пожать руку такому мастеру, как вы. Кстати, мы так и не нашли Мурурову. Он вам не попадался?
Я смотрю на экран слежения. Странно, думаю я. Мурурова здесь, он, правда, удирает на большой скорости, но он не пропал вместе с моими преследователями (мне тогда и в голову не пришло, моя дорогая, что странно как раз обратное - не его присутствие на экране, а их мгновенное исчезновение). Головокружение, боль в коленях, озноб и сердцебиение. Дискомфортное состояние.
- Во всем этом есть что-то странное, - говорю я, как потом оказывается, вслух.
- И не говорите, друг мой, - сладко соглашается со мной Эрих Фей, энтузиаст городского спокойствия. - Так много странного в этом мире! Вы не поверите, иногда я говорю себе: "Послушай, Эрих..."
А я уже опять не слышу, опять окунаюсь в рутину погони, будь она трижды проклята.
- Вижу Мурурову, иду за ним. Жду вашей помощи.
- Разумеется, разумеется! - слышу словно издалека. - Но я не договорил...
И это ничего, что я недостаточно хорошо знаю последние модели вегиклов, в частности "Бисектор", и не могу потому отключить звук - пусть бормочет себе бравый философствующий капитан - у меня дело.


Дело, правда, не из приятных, даже утомительное. Гнаться за кем-то, от кого-то увертываться... Смерть друга, кстати... Да и был ли он другом-то? Так давно не виделись с ним. Может, за дело его убили, откуда мне знать все тонкости отношений между космополом и местными бонзами, откуда мне знать, кто из них прав, а кто на самом деле заслуживает наказания? Охрана космического спокойствия - это, знаете ли...
Мурурова словно ниточкой связан с моим "Бисектором", я даже удивляться начинаю, почему он не заговорит со мной своим неприятным визгливо-ворчливым голосом, ей-богу, я был бы рад услышать его. Но он молчит.
Зато не молчит взраститель городского спокойствия, один мой знакомый гранд-капитан, но я, как уже говорилось выше, не реагирую. Я перевожу погоню на автоматику - когда дело надоедает, ей как-то больше хочется доверять.
Мне просто необходимо собраться с силами и прийти в себя, больше-то вроде некуда мне податься. Ох, как я устал, дорогая! Что-то не в порядке и вокруг меня, и со мной тоже, все делают что-то не так, и я что-то не так делаю или как-то не так воспринимаю то, как они делают это свое что-то. Один мой знакомый преступник, никогда не знал, что он там преступил, да и не хотел знать никогда, он просто для меня хороший человек был, ничего дурного не сделал, хотя и пренеприятнейший, с другой стороны, тип, это я признаю, куда деваться, просто я той другой стороны не знал совершенно, а так, ощущал интуитивными частями своей натуры (иногда он делал все правильно, но нехорошо, а иногда удивительно хорошо, но наперекор всем моим представлениям о морали, хотя у меня самого о ней никаких представлений нет и не было никогда), - так вот, этот преступник любил говаривать мне: мол, я больной человек, я потерял чувство разницы между добром и злом. Это он про себя. Старое, знаете ли, хорошо выдержанное, давно перебродившее выражение, вот и отец мой любил его повторять, а все как только сегодня его придумали. У меня ощущение этой грани тоже смазано, дорогая, я ведь только тебя и люблю, только тобой, можно сказать, дышу, я соскучился по тебе смертно и ужасно переживаю невозможность с тобой увидеться, и то, что причиной нашего - да! - разрыва внезапно стал именно я, к тому же причиной, совершенно тебе неясной, а потому одновременно оскорбительной и обнадеживающей - я это хорошо понимаю, - собственно, для прояснения той причины я и затеял такую длинную, такую нелепую повесть, ты уж меня извини; и то, повторяю, что причиной разлуки стал я, полностью поражает меня тяжелейшим чувством вины, а тебя, моя дорогая, единственная и неповторимая, невозможная любовь моя, ставит на пьедестал, недосягаемый ни для кого, делает тебя лишенной всех недостатков, идеалом, о котором можно только мечтать, хотя я прекра-а-асно знаю, уж кому-кому знать, как не мне, что на самом деле ты собой представляешь и на какие фортели ты способна, но это где-то там, в стороне от твоего пьедестала, как бы и не о тебе вовсе, потому что ты идеал, видите ли, я так переживаю нашу разлуку, что и дня не проходит без резкого приступа боли душевной - знаешь, так, что взвыть хочется или физиономию исказить, или понепотребнее выразиться, и кажется мне, что я ноги бы твои сейчас целовал и следы ног на земле, в грязи, в отбросах человеческих, с радостью целовал бы тоже, хотя доведись встретиться нам, вряд ли бы я стал тебя таким занятием удивлять, эпатировать и шокировать... Я сбился немного, но я помню, о чем говорю, я говорю о том, что в тот момент второго начала погони я дурно себя чувствовал и как никогда мечтал остаться один... и, помнится, подумать о тебе тогда мне хотелось, хоть и не с такой силой, ведь тогда-то все у нас с тобой хорошо было, и разлука наша обычной тогда казалась и временной, так что я даже удивляюсь, с чего бы это я тогда о тебе вспомнил, будто у меня серьезней в тот момент и дел не было, но не дали, не дали мне тогда отключиться от действительного течения жизни - Фей что-то там такое благостное бубнил, пульт взывал о моем согласии переключить режим погони за Муруровой, и броневичок что-то уж больно настойчиво за мной следовал - я-то думал сначала, что там гранд-капитан, но потом понял, что нет его там, что он далеко, судя по его бормотанию. Я и тогда особенно не удивился - городской спок не дремлет, хочет разобраться, ничего странного.
Броневичок догонял меня, и довольно быстро. Ты когда-нибудь видела провинциальные полицейские броневегиклы? Хотя что я? Конечно, видела - в многочисленных стеклах про битвы героев городского спокойствия со зловонными очагами преступных антиобщественных сообществ - во как я залепил! Ну, так это был точно такой же, будто только что из стекла. Мощнейшие лазерные фонари, бьющие во все стороны, делали его похожим на светового ежа; вдоль и поперек его опоясывали багрово-красные и ярко-синие кольца, внутри все мерцало от множества экранов и сигнальных лампочек - словом, елочное украшение, сосуд света. Набитый, кстати, до отказа людьми.
Когда тебя преследует полицейский броневичок, неизбежно возникает тревога, даже если ты ничего такого не сделал, а просто вышел себе прогуляться на собственном, знаете, вегикле, и, мужики, чувство тревоги становится во сто крат сильнее, когда вегикл краденый, когда то, что ты делал буквально минутой раньше, отнюдь не усугубляло городского спокойствия, если, конечно, не считать городским спокойствием тот вечный покой, который снизошел по моей инициативе на одного из моих преследователей. А когда возникает чувство тревоги, так трудно сосредоточиться, моя дорогая, так трудно отгородиться от всего сиюминутного, что преследует нас в течение всей нашей жизни, что уже невозможно прикрыть усталыми веками натруженные глаза, сжать пальцами лоб и отрешиться, отрешиться ото всего... Я озабоченно вертел шеей, и ни городского, ни персонального спокойствия даже близко не ощущал.
О моя дорогая, броневичок меня догнал наконец, и клянусь тебе, лучше бы мне было стократ, если бы сидевшие в нем оказались обычными полицейскими, которые грозно размахивали бы скварками и через внешние динамики, пугая весь город, приказывали мне басом немедленно остановиться. Лучше бы - я это сейчас, после всего, понимаю! Ох, насколько бы лучше.
Но странности продолжались. Даже не то чтобы странности, а так, нелепости, одна за другой, вот что удручало меня тогда.
Броневичок нагнал меня и пристроился рядом. Я ждал, изображая городское спокойствие. Там произошло какое-то шевеление (и вовсе не был он так переполнен людьми, как мне показалось вначале), опустилось одно из бронеокошек, и оттуда высунулся... кто бы вы думали?.. Заполошный иисусик из магистрата!
Он восторженно смотрит на меня и делает приветственные знаки рукой.
- Э-э-э, уважаемый Вальграф!
В качестве привета я взбрыкиваю головой и изображаю на лице непередаваемую радость встречи. Имени иисусика я никак не могу вспомнить, что странно тоже, поэтому радостно молчу как бы в предвкушении информации, для меня особо приятной.
- Я так рад вас снова увидеть! - восклицает иисусик и добавляет: - Живым.
- Да уж! - Я не могу не разделить его радость. Только вот что он делает в машине назначения сугубо полицейского, этот чиновник из магистрата?
- Я только что видел по телевизору, как вы сражались с этими... как их...
Я терпеливо и как нельзя более радостно ожидаю продолжения. Мне тоже интересно, с кем же я сражался столь героически, и при чем здесь "по телевизору"?
- Со злодейскими покусителями! - вспоминает наконец мой не в меру впечатлительный друг. - Вот что значит куафер! Такого я давненько не видел. Я получил истинное наслаждение. Так их, дружище! Давно было пора их приструнить!
М-да. Кого же это я приструнил? А броневичок у него просто чудо. На такой скорости, при таких нестабильных воздушных потоках, так ровно, так точно идет. Да он просто прилип к моему "Бисектору"! И бесшумен, прах его побери. Маркусом зовут иисусика, вспомнил.
- А-а, собственно, как все это понять? - спрашиваю я. - Схватка, телевизор, вы и этот вегикл. Я думал...
- А, броневик?! - радостно кричит Маркус. - Это мой, мой собственный.
Я изображаю вежливое удивление, то есть изображаю, что оно вежливое. Потому что боевые вегиклы частным лицам, тем более невоенным, переданы быть ну никак не могут.
- Ну да! Мне его наша полиция подарила.
- Стража городского спокойствия?
- Точно! Именно эта самая стража. Красивый, правда? Он им все равно не нужен. Что они, над городом в нем разъезжать станут? Здесь же душителей полно и всяких других. И ведмеди иногда попадаются. Их много у нас, полицейских, зачем им броневичок?
- Что-то я не очень вас...
- Да мне его сам шеф стражи и подарил!
- Гранд-капитан?
- Точно.
- Гранд-капитан Фей?
- Зачем же Фей? Макромегас подарил. Какой еще Фей?
- Но разве не Фей гранд-капитан стражи?
Э-э, думаю, здесь что-то совсем все не так.
- Фей? Я такого вообще не знаю. Может, он в тайной страже гранд-капитан?
- А есть тайная стража?
- Откуда я знаю? Она же тайная. Впрочем, не важно. Много их здесь. Ни за что не разберешься, где кто. Вообще ужас. И представляете, я заметил: чем больше у нас становится стражей городского спокойствия, тем меньше спокойствия в городе. Да? Ха-ха!
Мы ведем светскую беседу, высота у нас триста метров, "Бисектор" мой в режиме "Кривая погони" вот-вот настигнет закоренелого злоумышленника, по чьей вине, как я полагаю, варварски был удушен мой лучший друг, милейший и добрейший из космополовцев Виктор Коперник, и уже обрывается впереди световая каша ночного города с неповторимым названием Эсперанца, а дальше полудевственная Галлина, а еще дальше - Галлина девственная совершенно, такая же, которую я здесь с таким усердием подгонял под потребности человека, с которой боролся изо всех сил, которую уничтожал денно и нощно и которую, как вы уже догадались, любил. Любил, конечно, как люблю сейчас тебя, моя дорогая, я столько сердца в нее вложил, сердца, и пламени, и крови, и зла, столько смертей я породил на этой Галлине, что даже ночную, в виде бесформенной черной громады под знакомым, умеренно звездным небом, мне тогда чуть не до слез приятно было видеть ее.
Мы ведем светскую беседу. Маркус не замечает, конечно, всей абсурдности своего положения, я даже начинаю сомневаться, есть ли она на самом деле, эта абсурдность, или просто выдумал я ее?
- Кстати, что же это я! - вскрикивает мой молодой друг, будто его ногой хорошенько пнули. - Я же не познакомил вас со своими друзьями!
Друзья высовывают в окошко свои возбужденные встречей рожи, всклоченные и несвежие, а иисусик восторженно объясняет:
- Мы смотрели по телевизору, как вы... это самое... Ну просто необыкновенное зрелище!
- Мы просто все опупели! - фамильярным баритончиком вставляет одна из рож.
- Я говорю тогда, да я же его знаю, ну точно - можете представить, как я обрадовался. Это же куафер, инспектор Вальграф, он ко мне сегодня с инспекцией приходил. Кстати, наши соболезнования. - Иисусик чуть-чуть притупляет улыбку. - Уже передали. Хороший человек был. По мнемосвязи специалист.
- Да, - говорю я. - Милейший был человек.
Я вижу, как Мурурова пересекает границу города. Интересно, куда это он?
- Вот, вот. А что, говорю, друзья, это самое, чего мы здесь киснем, а не съездить ли нам к нему прямо сейчас? Все-таки в незнакомом городе человек, среди незнакомых людей. Вот обрадуется!
- Действительно, - отзываюсь я. - Очень с вашей стороны мило.
- Он у нас такой, - восторгается баритонная рожа. - Он у нас...
- Как отчебучит чего-нибудь - мы в коме! - высовывается еще одна рожа, с легким налетом интеллигентности на лице.
- Вот мы все и здесь! - Маркус в центре внимания, чему он необычайно рад. - А здорово я с сиреной придумал? Это моя идея была. А ну-ка врубим, говорю, на полную мощь. А тут и герольды, я-то про них забыл. Здорово получилось, правда?
- Здорово, - со всей искренностью соглашаюсь я. - Как врубили - все в коме. Это вы очень здорово придумали, вы даже и не представляете себе, до чего здорово.
- А все потому, что всем с вами познакомиться не терпелось, больше ни почему. Незаурядный вы человек, это я вам серьезно. И друзьям моим, и сослуживице, Магде Трабл-Трабл, вон она, сзади сидит. - Маркус тычет себе за спину большим пальцем, в самый темный угол броневичка, где ничего не различить, кроме роскошно обнаженного плеча и не менее роскошно обнаженной улыбки - мужики, что за улыбка!
Я узнаю даму с наружностью и вежливо кланяюсь:
- Очень рад.
- И она! И она тоже! Прямо загорелось ей, познакомь да познакомь, в жизни, говорит, таких не видела.
Что-то томное, воркующее и невнятное доносится до моего слуха. Я расплываюсь в наисветской из наисветских своих улыбок. Но... проклятая правда жизни!
- Друзья мои, меня ждут дела. И, кстати, граница города.
- Понимаем, понимаем. И не будем больше мешать, - с готовностью соглашается иисусик. - Как только освободитесь, сразу ко мне. Ждем!
Он машет мне на прощание, и друзья его машут мне на прощание, и мелькает в темноте обнаженная женская ручка, и я тоже машу им всем, и даже воздушный поцелуй посылаю, иисусик втягивается в салон, поднимает за собой бронеокошко, броневичок отваливает, лихо разворачивается и мгновенно исчезает далеко позади - все-таки с хорошей скоростью я иду.
И тут же - словно свет во всем мире выключили - кончается город.
- Это самое, послушайте-ка! - слышу рядом с собой голос иисусика, его имя я снова забыл, голос все еще возбужденный, но совсем не восторженный. Я бы даже сказал, мрачный и настойчивый голос. - Я же вам самого главного... Отстань, дай поговорить с человеком!
- Да? - осторожно говорю я. Кромешная тьма кругом, мерцание экранов и пульт светится.
- Я все думаю, - продолжает иисусик, а я изображаю на лице вежливое внимание. - Я все думаю, думаю... Может, верно вы говорили? Насчет нового-то пробора? Чтобы всех нас согнать в кучу, а еще лучше, распихать по другим планетам - и все заново, и ваши биоэкраны, и атаки микробные, и все ваши куаферские дела, чтобы даже следа не осталось от Эсперанцы. А? Можно такое?
- Можно, - говорю я. - Но не нужно. Кто ж согласится. Вы уж как-нибудь сами. А мы поможем. Даром, что ли, инспекция?
- Поможете?
- Как не помочь!
- Да, уж вы помогите, пожалуйста. А то я не всегда и понимаю, что здесь творится такое.
- Я тоже.
Кто-то, подальше от микрофона, корчится от еле сдерживаемого восторга.
- Ну, сказал! Ну, как скажет, все в коме! Юморист, одно слово.
- Мы на вас очень надеемся. Вы инспектор, вы куафер, вы драться умеете, вы, главное, совсем их не боитесь. Не только потому, что инспекция, а потому, что вы - это вы. Таких, как вы, у нас мало. Повывели.
- И сразу обязательно к нам.
Это Магда Трабл-Трабл добавляет. Нельзя сказать, чтобы у нее чарующий был голосок, но все-таки женский. Мне это приятно, потому, наверное, что напоминает: на свете есть ты, есть места, где не надо сражаться за жизнь и мстить за смерть своего друга, есть места, где светло даже ночами, где музыка и удобное кресло, где каждая мелочь твоей жизни обсасывается в дружеском разговоре, где три раза в день вкусная пища, где, конечно, много всякого такого дурного, которого нет, скажем, в Эсперанце, но и дурное это - свое, близкое, с которым свыкся, которое не грозит ни абсурдом, ни немедленной гибелью, к которому даже привязался. И где не надо преследовать никого.
- Обязательно к вам, - отвечаю я нежно. - Всенепременно. Вот только сейчас у меня небольшое дельце, вы уж, пожалуйста, извините.
- Все-все, до свидания!


Мурурова совсем близко, такое впечатление, что он не сильно-то и рвется убежать от меня, еще минута, максимум две - и мы сравняемся.
- Мурурова! - говорю я, включая связь общего диапазона. - Эй, Мурурова, сдавайся!
- Сейчас, - слышится в ответ почти шепотом. - Немножечко погодя.
Я настигаю его. В лучах дальнего света уже поблескивают задние окошки его вегикла. Я различаю бесформенную фигуру, склонившуюся над пультом.
- Сейчас мы с тобой встретимся, Мурурова!
- Угу, как же!
Я уже совсем близко, уже метров сто пятьдесят до него. Вдруг его машина резко ныряет вниз. По инерции пролетаю мимо, снизу слышится твердый удар, затем деревянный треск.
Поворачиваю назад, делаю почти сальто. Верхушка одного из деревьев подо мной медленно валится набок. Торможу, со всего маху ударяясь грудью о пульт. Снижаюсь. Одновременно с падением дерева сажусь на маленькую поляну. А деревья здесь, как и раньше - многоэтажные.
Фары "Бисектора" освещают ничем не примечательную растительность - я на буфере Галлины, где еще нет искусственных биоструктур, но где из галлинских представителей флоры остались только самые скучные и неопасные для людей. То есть, конечно, всякое может быть, но не должно - все-таки природа здесь сама себя контролирует, делает то, что когда-то мы и заказали.
Чтобы разогнать кромешную тьму и хоть как-то сориентироваться, включаю все огни, какие есть на вегикле. До броневичка "Бисектору" далеко, но все-таки кое-что. Справа вижу вегикл Муруровы, до середины капота въехавший в громадный лоснящийся ствол, от которого теперь остался метровый пень. Гниют на Галлине деревья, быстро гниют.
Я выскакиваю из "Бисектора", подбегаю ближе. Дверца распахнута, вегикл пуст. Только теперь слышу (будто не было раньше слуха, а теперь появился), как, довольно далеко уже, трещит кустами и топает ножищами мой недосягаемый Мурурова. По привычке бросаюсь в погоню и тут же набиваю шишку.
Полная тьма, что такое? На секунду теряю ориентацию, оглядываюсь, ищу огни "Бисектора". И не нахожу, вот что меня удивляет. И не то чтобы сердце начинает стучать быстрее, что-то еще вдруг заколотилось во мне, откуда ни возьмись - паника.
Вдалеке слышу пронзительный крик, похоже, что человеческий. Резко оборачиваюсь на звук. Ничего не вижу, конечно. Еще крик. Протяжный, несомненно человеческий. Мурурова? И храп затем, не похоже, что человеческий. И рык страшный. Это ведмеди. Но их же здесь, на буфере... И тут вспоминаю, что с ними-то как раз и неладно.
Нас специально натаскивали на ведмедей, я умею. Когда-то, в одном из первых галлинских проборов, стадо взбесившихся ведмедей растоптало и погрызло почти полную куаферскую команду - они выбрались на пикник и не взяли с собой оружия, остолопы. Кажется, именно после того пробора антикуаферы, их тогда называли антикуистами, подняли дикий шум и лет на тридцать задержали планетную колонизацию. Я еще малышом был и плохо помню, но куаферов тогда на каждом углу ругали. Потом, когда все успокоилось и антикуистов как следует поприжали, я уже сам стал куафером. Я имею склонность к самоанализу и порой думаю, не из-за того ли я куафером стал, что их так сильно в моем детстве гоняли? Очень многие при мне в куаферство стремились. Толпами.
А вторая моя планета как раз Галлина была, я тебе о ней почти не рассказывал до инспекции. В память о побоище, которое ведмеди устроили, нас первым делом на них стали натаскивать. Без оружия, голыми руками, с двумя справлюсь элементарно. А по очереди нападать станут, так и со всеми. Надо слабые места знать, вот в чем секрет. И еще надо устроить так, чтобы они на тебя нападали по очереди. И сами грызлись между собой. Если разобраться - нехитрая штука ведмедей бить. Для мальчишек, для приключенческих стекол. Захватывающее зрелище.
Я стою, прижавшись к стволу кротового дерева, и говорю себе:
- А-а-а! Ведмеди?! Бовицефальчики! Ну, я вас сейчас!
И подогрев себя таким образом, бросаюсь вперед очертя голову. То есть голову я не очерчиваю, выражение просто такое. Может, и со староанглийского. Ни разу больше головой в дерево не въезжая, обязательно себя подогреть надо, тогда все получится. Закон такой.
Вытянутыми руками вперед, вваливаюсь на поляну, а там уже ждут меня на корточках штук десять ведмедей. Что ж, я готов, ребята, я всегда рад с ними встретиться. Теперь главное - вызвать их на себя так, как удобно мне, а не им, чтобы по очереди ко мне, будто на прием в медицинский кабинет. Я издаю звук, особый такой, они не любят его, они всегда на него идут, а сам потихоньку отступаю к деревьям.
Громадные скользкие туши при свете звезд. Но я и без звезд могу на Галлине, специально на мрак натренирован. Они грозно поднимаются - отвык я, даже страшновато немного, но паники той уже нет, так, чуть-чуть. Встав на задние лапы, они хором всхрапывают и с топотом, похожим на муруровин, вечная ему память... убегают в другую сторону.
- Эй! - говорю я, ошарашенный донельзя. - Как же? Что это они... Куда побежали?
А ведмеди груз-платформами через лес ломятся, и храпят, и ревут испуганно. Но ведь не может же быть, чтобы они меня испугались!
Внимательно огляделся. Тишина снова. И никого на поляне. Бесшумно (это мы тоже умеем) обыскиваю окрестности. Тишина. Ну, совершенно полная тишина. То, что ни птиц местных нет, ни зверей, это еще понятно - не любят они ведмежачьих игр рядом с собой, беспокойные соседи ведмеди. А вот то, что даже следа не нахожу от своего приятеля Муруровы, это меня совсем с толку сбивает. Отсюда шел его крик, здесь ведмеди над ним храпели - я слышал, мне вовсе не показалось. Начисто сглодать его не могли, ведмеди людей только калечат или убивают, но не едят. Только нет, совсем нигде нет Муруровы, ни мертвого, ни живого, ни полуживого. Странно.
Так много странного в тот день было вокруг! Не знаю, понимаешь ли ты меня. Ты помнишь свои сентенции? "Странное - это жизнь". "Обычное - это нежить". А я тебя язычницей называл, потому что дерево у тебя мучалось, когда ты с него ветку срывала, звезды плакали, облака улыбались, воздух изнывал от любви, ты даже с жареными орлами поболтать любила - сначала перед тем как изжарить, а потом перед тем как съесть. Ты болтаешь с ними сейчас? Так я о странном.
Странного было много, странным, собственно говоря, было все - и сам город, и люди, и отношения между ними, даже состояние мое и то необычным казалось. Болели кости, болело сердце, знобило, что-то происходило с зубами, не то чтобы зубная боль, нет, не боль, а чужеродность во рту, словно зубы вдруг выросли во все стороны, словно их стало у меня вдруг слишком много и слишком стали они большими, такими, что рот закрывался словно бы и с трудом. И кожа - она горела. Вообще это бывает, когда новая планета, иногда совсем удивительные вещи с организмом случаются, так что я на все это совсем и не обратил бы внимания, да и не до фокусов своего здоровья мне было тогда, если б в тот момент, когда ведмеди от меня убежали, я совсем растерялся бы от всей навалившейся на меня нелогичности и не выбрал бы пары секунд для занятия самоанализом. Главное - пятки болели. Это тревожило: больные ноги даже в культурном галлинском лесу - опасная вещь. Я начал подумывать о возвращении в Эсперанцу. Все чудилась мне ловушка.
Но слишком долго самоанализировать мне не пришлось. Я снова услышал крики. Сразу несколько человек завопили совсем недалеко от меня, панически взывая о помощи.
Забыв про ноги, я кинулся туда. Я бежал и думал, что странно услышать в такое время и в таком месте сразу несколько человеческих голосов, особенно если учесть, что леса переполнены аномально расплодившимися ведмедями. Крики не умолкали, и почудилась мне в криках тех какая-то нарочитость, и снова подумал я о ловушке, смысл которой понять еще был не в силах. Я перешел на бесшумный бег и вспомнил все приемы ночного видения, даже те, которые давно позабыл. Я включил особый тип видения - у нас его называют "интуитивным". И хорошо сделал, потому что у интуитивного зрения есть одно преимущество перед другими - оно не приводит к зрительному шоку при внезапной световой вспышке. Потому что впереди я вдруг увидел ярко-красный костер. Изо всех сил пытаясь успокоить дыхание, перебегая от дерева к дереву, благо на Галлине они удивительно толстые, я становился к костру все ближе и ближе, пока не очутился совсем рядом.
И еще одна странная мне картина открылась. Вокруг костра на складных стульчиках сидели семь или восемь цветастых, самых, между прочим, типичных. Они сидели, положив на колени руки и подняв лица к ночному небу. От костра их лица светились. Цветастые пели. Нет, не пели - кричали, звали на помощь, особо не надрываясь, но громко и до ужаса правдоподобно. Занятие это им нравилось: и на физиономиях, и в самих позах читалось крайнее удовольствие, упоение даже - ну, знаешь, как иногда люди хором поют? Выходило у них хорошо - слаженно, многозвучно, буха Фага, честное слово.
Пока я таращил на них глаза, пытаясь понять, в чем дело, они в какой-то момент прекратили свой крик, потому что один из них поднялся со стула и сказал:
- Хватит.
Они послушно замолкли, сложили стулья и, взяв их под мышки, словно чиновничьи папочки, гуськом удалились.
Это было глупо - преследовать их. Ловушкой отсюда разило сильно. Но не пойти я не мог. Потому что старший, тот, кто дал им команду прекратить крик, был мне знаком. Ох, ребята, он был мне очень даже знаком, с прежних еще времен, вот не ожидал его здесь встретить, я ведь его другом считал, я никак не думал, что после всего увижу его в лесу на Галлине среди цветастых. Он даже не слишком гримировался, и цветастая одежда сидела на нем мешком. Узнать его ничего не стоило. Потом мне пришла в голову мысль, что он внедрился к цветастым, потому что профессия у него такая была - инспектор космопола, а звали его (по крайней мере я его под таким именем знал), звали его Виктор Коперник.


Костер как-то очень сразу потух, и я подумал - театральный костер. Я вышел из-за дерева и наступил на него, и он, конечно, оказался холодным.
Ходить по лесу никто из них не умел. Только охотники умеют, мы, да еще кое-кто из космополовцев, из тех, что с нами обычно связаны, а остальные - зачем им?
Их было очень хорошо слышно, я почти не таясь пошел следом. Они шли цепочкой, держась друг за друга, а вел их Коперник. Он как сомнамбула водил перед собой вытянутыми руками, но ни разу не наткнулся на дерево. Скоро я догнал их, так медленно и неуверенно они двигались, и тут Коперник остановился. Он стал встревоженно вертеть головой, словно принюхиваясь. Я подумал сначала, что они заблудились, но потом понял причину: справа от нас, сплошь устилая землю между стволами и выпученными из земли узловыми корневищами (фирменная марка Галлины), лежали бовицефалы. Они лежали не шевелясь, не издавая ни звука, только смотрели на нас - вот что меня тогда удивило. Коперник махнул им рукой, словно скомандовал, они послушно приподнялись со своих мест и тоже как-то не по-ведмежачьи. Но мне было тогда не до всех этих тонкостей, хотя обилие животных хоть кого поразило бы. Громадное лежбище!
Коперник удовлетворенно кивнул, и цепочка двинулась дальше. Дом возник перед нами совершенно неожиданно, я должен был его учуять, деревянный человеческий дом, совершенно обычный походный коттеджик на два этажа плюс подвал - сколько раз я сам ставил точно такие же. Я сначала принял его за очень крупное корневище, так он был черен, но Коперник поднял дверь и пропустил всю цепочку внутрь, а сам остался снаружи.
Вспыхнули огни, раздались приглушенные голоса, замелькали тени в стрельчатых, под старину, окнах, а потом Коперник громко сказал:
- Вот ты и попался, Хлодомир Вальграф!
Я молчал. Я даже не вздрогнул от неожиданности. Я как будто бы даже и ожидал, что вот таким злым голосом, примерно с такими же словами обратится ко мне Коперник. Это было нелогично и непонятно, но в тот день непонятным и нелогичным было для меня все. Я, впрочем, и сегодня многого понять не могу.
- Ты видишь, - продолжал он, - что мстить некому и не за что. Я жив. Ты ведь понял, что это спектакль был?
Странный спектакль, подумал я, очень странный.
- Выходи, никто тебя не тронет.
И он медленно пошел в сторону дерева, за которым я прятался.
Меня била дрожь, я заболевал, тело казалось липким, и я не был уверен, что оно не подведет меня, если дело дойдет до схватки. Слабость, нежелание, даже страх... растерянность, конечно, все это вместе.
Голоса в доме быстро стихли, оттуда доносилась только тихая невнятная музыка. Я слышал даже дыхание Коперника. И где-то рядом были ведмеди, очень много ведмедей, совсем рядом. Я не видел их: интуитивное зрение было сбито огнями дома, настраивать - нужно время.
- Ну что ж ты, Хлодомир? Неужели боишься выйти?
От отца, кроме склонности к самоанализу, мне досталось вот что: он научил меня избегать поспешных действий. Тогда перед домиком, в темноте, я бы любых действий с удовольствием избежал. Трудно сказать, какая сила, какая необходимость заставляла меня через муку выбирать, что делать. Я ничего не мог понять: откуда здесь Коперник, почему так со мной говорит, что значит эта ловушка? Слов нет, был он при жизни особой личностью, других таких я, пожалуй, и не встречал. Среди космополовцев считался шишкой из крупных, о чем говорили его мнемосвязь с космической интеллекторной системой, его возможности, о которых простому смертному и не догадаться; поговаривали у нас ребята, что люди его ранга могут даже жить дня два-три после смерти, они вроде зомби становятся, потому что оставляют интеллектору какое-то там особое завещание, какую-то последовательность действий, цель - словом, что-то чисто служебное, но вообще-то невероятное. Я не верил, считал, что чушь. И еще я не верил, что зомби вот так мог со мной говорить, что Коперник мог дать интеллектору указание после его смерти так со мной говорить. Это все было предательство, что он там, у цветастых, что он так со мной разговаривает, это было предательство, и если полчаса назад я жизнь бы отдал, чтобы отомстить за его смерть, то сейчас бы я за ту же самую цену уничтожил его вторично. И становилось понятно, почему вдруг удушение, такое... интеллигентное убийство, бескровное, не портящее тело, простая приостановка дыхания; становилось ясно... и абсолютно все непонятным оставалось и становилось. Что он вот так вот со мной говорил - непонятно; и все, что он на Галлине делал, - неясно; и моя верность ему, чуть ли не мистическая, и ужас мой, что вот, умер Коперник и больше не будет у меня Копа, и понимающе никто не посмотрит, и не хлопнет никто по плечу, как он, мой Коп; и то, что он здесь, передо мной, в темноте, и то, что он все от меня скрывал, и... я не знаю, я не могу объяснить. Как же сказать? Мне бы с ним посоветоваться, как быть, но не с тем, что у домика, а с прежним, ну с тем хотя бы, кто смеялся у магистрата... Я беседовал с ним, умершим, в той ночной тишине, подсвеченной невнятными музыкальными фразами, я шептал тихонько обвиняющие слова, а потом Коп остановился в пяти метрах от моего дерева и поднял руку, а в руке его я увидел скварк.


Мне не на что было надеяться... люди из космопола виртуозно владеют скварком, у меня даже миллионной доли шанса не оставалось. И я прыгнул. Я прыгнул хитро (для непрофессионала хитро, не для Коперника), с изгибом, я летел на него, и скварк был нацелен мне точно в грудь. Я совершенно не понял, почему он не выстрелил - мелькнула мысль, что он, наверное, тоже чувствует себя плохо.
Он не то что не выстрелил - он даже не сгруппировался, даже не отреагировал на прыжок боевым блоком, чисто рефлекторным боевым блоком, он всего лишь присел-от неожиданности. Я уверен, что не убил его, убивать у меня даже мысли не было, я просто ударил его сбоку двумя ногами, чтобы отключить на минуту, и он позорнейшим образом упал на спину, этот Коперник. Клянусь, я не хотел его убивать. Я больше чем уверен, что он просто упал, и я все правильно сделал.
Но я тоже упал. Я лежал в траве, а рядом валялся Коперник, я понимал, что немедленно надо встать и... убираться? Нападать? Словом, что-то немедленно делать. Но меня словно парализовало - так плохо я себя почувствовал вдруг. Я был тяжелейшим образом болен. Я, кажется, застонал.
Музыка смолкла, поднялась дверь, ко мне подбежали двое. Я нашел силы сопротивляться, и цветастые стали со мной грубы. Они били меня, пока тащили в дом, били молча и быстро, а мне становилось все хуже и хуже, и ни на что уже не оставалось сил. Меня трясло. Мне казалось, я умираю.
Они волоком втащили меня в свой дом, в ярко освещенную комнату, швырнули на ковер и стали пинать ногами. Это продолжалось недолго, потому что скоро раздался знакомый голос (каждый звук отзывался болью во всем теле - не люблю боли):
- Немедленно прекратить эту виоленцию!
Ох, как болели мои косточки, ох, как клеточки мои лопались, и глаза резало, и горло сводило, и дышать было почти невозможно, и все нервные окончания словно взбесились.
- Приходите, приходите в себя, дорогой мой. Ну? Вам уже лучше? - спросил меня кто-то.
Ни черта мне не было лучше, откуда тут лучше, но, по крайности, я нашел в себе силы собрать мысли, ощутить себя собой, пусть и очень больным. Я уже знал - чуть-чуть поднапрячься, и я вспомню, кто со мной говорит.
- Посадите его в кресло. Что ж это он на полу?
Ох, как больно меня подняли, как цепко схватили множеством невежливых рук, как немилосердно швырнули в кресло!
- Сейчас придете в себя, дорогой Хлодомир, это болезненно, но это нормально, так и должно быть, небольшой предварительный приступ. Сейчас вы немножко придете в себя, и будет у нас с вами маленькая, но ответственная конверсация.
- Тише, - страдальчески говорю я. Голос, который мне так необходимо вспомнить, вызывает боль и мешает сосредоточиться.
- О (тоном ниже)! Мы уже говорим? Быстро, удивительно быстро. Скоро и конверсацию будем в состоянии выдержать.
- А? - спросил я, уже почти вспоминая.
- Конверсацию. Беседу - в переводе со староанглийского.
Эрих Фей, бессменный хранитель городского спокойствия. Точнее, если я только не ошибаюсь, временно исполняющий обязанности оного. Очень временно. На период конверсаций и мутуальных - то есть общих - акций совместно с неким Хлодомиром Вальграфом, куафер-инспектором и, похоже, последним идиотом, добровольно сунувшимся в не слишком ловко расставленную ловушку. Вот он, прямо передо мной, в своем плаще для вечерних ивнингов. Расплывается немного, но это пройдет. Положив ногу на ногу, он сидит посреди комнаты в роскошном кресле "Самаритэн". В таком же полулежу и я сам. В креслах похуже, словно зрители на домашнем спектакле, расположились у стен человек двадцать цветастых. Даже для здорового многовато, а я болен.
- Фей, - говорю я.
- Узнали, - ласково улыбается он. - Узнали, голубчик Вальграф. У меня очень запоминающаяся внешность. Если даже это и недостаток, то я им...
- Что все это значит, гранд-капитан?
- ...то я им дорожу, - заканчивает Фей. Благожелательно глядя на меня, он задумывается, он теребит подбородок, добрая улыбка на его лице вызывает очередной приступ боли, терпимый, впрочем. - Дорогой Вальграф! Я хочу сообщить вам прежде всего приятную новость. Следствие по интересующему вас делу закончено, и убийца найден!
Я сначала не понимаю.
- Какой убийца?
- Ну как же, убийца вашего друга, нашего дорогого Коперника. Неужели забыли? Нехорошо.
- Но он же... - Я оглядываюсь по сторонам в поисках Копа, но его нет в комнате. Это странно. Я знаю свой удар, он уже должен был оклематься.
- Я говорю про убийцу Виктора Коперника, сотрудника космопола, вашего соинспектора, которого на ваших, между прочим, глазах удушили не далее чем сегодня. Неужели не помните?
- Да, но... Я же его видел потом! Он сказал, что это был спектакль.
- Спектакль, - улыбаясь, говорит Фей. - А? Хорошенький спектакль! Ну конечно, спектакль, дорогой мой! Спектакль, во время которого был убит ваш товарищ. Разумеется, что еще, кроме спектакля?!
- Я что-то не очень понимаю...
- А я вам как раз и объясняю. Ничего не намерен скрывать. Не таков. Для начала хочу сообщить вам (а вы все никак не даете), что оперативная инвестигация, проведенная не без вашей помощи, кстати, за что стража городского спокойствия выражает вам искреннюю... то есть это я выражаю вам от имени... - Фей немного путается в словах, ему хочется сказать книжно. - Словом, преступник найден и обезврежен. Это...
Фей делает паузу, многозначительную и, пожалуй, чересчур долгую. Но я не собираюсь его прерывать. Мне и самому интересно.
- Это...
Я молчу и внешне не проявляю любопытства. Я болен, мне надо набрать силы, чтобы отбиться от обвинения в убийстве собственного приятеля.
Двадцать человек все-таки. Ох, ребята...
- Это - Подводный Вулкан! - провозглашает наконец Фей тоном конферансье, объявляющего выход артиста. - Прррошу!
Раздаются аплодисменты. Кто-то кричит "браво". Любопытно развлекаются здесь цветастые. Появляется, я не заметил откуда, мой старинный знакомый, официал Мурурова. На тонком металлопластовом поводке, зацепленном за наручники, он ведет того самого худосочного парня, что удушил Коперника - я сразу его узнал. Оба празднично улыбаются.
- Знакомьтесь! - говорит Фей. - Его зовут Подводный Вулкан. Настоящего имени не знает никто (парень приветственно дергает головой). У него было тяжелое детство. С раннего, можно даже сказать, с очень раннего возраста он пошел по кривой дорожке и связался с районной бандой душителей. Изворотливость (парень кланяется), неуловимость (еще поклон), смелость поступка и мысли (поклон и аплодисменты, которые Фею приходится переждать) снискали Подводному Вулкану дурную славу, сделали его грозой всего города. Но он связался с космическими охотниками, и это положило его карьере конец.
- М-да, м-да, м-да! - Вулкан юмористически всхлипывает и дурашливо разводит руками. - Вот это самое меня и сгубило. Ни за что не связывайтесь с чужими, они не доведут до добра!
- От имени Эсперанцы хочу заявить вам, дорогой Вальграф, что люди Галлины никогда не подняли бы руку на прославленного стража космического спокойствия, каким, вне всяких сомнений, был незабвенный Виктор Коперник.
- Ни-ко-гда! - с жаром подтверждает Вулкан.
Солидным кивком Мурурова выражает свое согласие со сказанным.
- Иные силы направили руку Подводного Вулкана, иные, это доказано. Он был лишь слепым орудием, невинной жертвой циркумстанций - обстоятельств в переводе со староанглийского.
- Невинной? - удивляюсь я через силу.
- Именно.
- Именно, - вторит Вулкан. - Конечно, невинной. Еще чего.
- Проклятые космические охотники, а не он, отняли у своего злейшего врага Виктора Коперника, самое дорогое, что у него было - они у него отняли жизнь. И мы еще посчитаемся с ними, у стражи городского спокойствия длинные руки!
- И когти, - вставил, ухмыляясь, Мурурова.
- Но, дорогой Хлодомир, пока у нас только их слепое оружие, и мы должны считаться с тем, что хотя его невиновность только что перед вами доказана полностью... да-да, полностью, дорогой мой, ирония здесь мало уместна... доказана полностью, слепое орудие тоже должно быть наказано, пусть и... как это?.. минимально - так требует закон.
- Перед законом я склоняюсь, - произнес Вулкан, расшаркиваясь, и в подтверждение своих слов склонился перед законом.
- Мурурова, приступайте, пожалуйста.
Тот тяжело вздохнул, укоризненно посмотрел на меня:
- Из-за вас все, инспектор. Говорил же я, не люблю таких дел.
Он отцепил от наручников, сковывающих руки Вулкана, свой металлопластовый поводок.
- Ну-ка, повернись спиной!
- Чего еще?! - с тревогой вскрикивает Вулкан.
- Повернись, тебе говорят!
Он разворачивает Вулкана к себе спиной, тот в страшной панике оборачивается к Фею, хочет что-то сказать, но петля уже захлестнута вокруг шеи. Вулкан взбрыкивает и обмякает в руках Муруровы.


Не могу пошевелить даже пальцем от слабости или от чего-то еще. Я чувствую себя плохо, ребята, и я понимаю, конечно, что хорошо чувствовать себя в таких обстоятельствах просто неприлично - я только хочу сказать, что мне немножечко хуже, чем можно себе представить. Мои мозги - тошнотворная теплая жижа. Мне все время хочется выяснить, весь этот день проклятый хочется выяснить, что же, в конце концов, вокруг меня происходит, от объяснений Фея только еще больший туман, хочется нужные вопросы задать или отдать, я не знаю там, нужные распоряжения, а вместо этого я или молчу, или подаю нужные не мне реплики, совершаю поступки, цель которых мне не ясна, и такое чувство, что впадаю в абсурд, не могу из него выбраться. Только и остается что бить лапками изо всех сил и стараться сбить в масло эту сметану.
Я молча наблюдаю, как довольный Мурурова с гордостью победителя утаскивает за ногу труп Вулкана. Я теперь вижу, куда он уходит, там такая маленькая дверца на кухню. Когда дверца открывается, оттуда доносится шипение, бульканье и пахнет очень аппетитным каким-то варевом. Впрочем, если человек целый день не ел...
Я сглатываю слюнки и говорю:
- Это расправа. Зверская расправа. Для удовольствия.
- Нет, мой дорогой Мурурова, - скорбно возражает мне Фей. - Это казнь. Это жестокая необходимость. Убийцу должна настигнуть кара. Она его настигла.
- Я сомневаюсь, что он убийца.
- Ну и что? У меня тоже сомнения. А как же без сомнений? Очень может быть, что и не он убийца, а вы. Да и было ли оно вообще, это убийство? Ведь мы о нем только с ваших слов знаем. К тому же сейчас развелось на Галлине столько совершенно похожих людей. Тут, пожалуй, засомневаешься и в себе самом. Но карать-то все-таки надо!
- Что-то я вас чем дальше, тем больше не понимаю.
- У нас с вами, дорогой Вальграф, видимо, разные парадигмы. А вы задавайте вопросы. Я ведь ничего не скрываю.
Но я не хочу задавать вопросы. Я хочу разобраться сам.
- Ну, если вы не знаете, с чего начать, то я вам с вопросами помогу. Вот например. Был ли убит Виктор Коперник? И подозреваю - два раза.
- Как два раза? Я не убил его. Я уверен, я знаю!
- Когда мы закончим, вы сможете посмотреть, дорогой Хлодомир, на свою собственную работу.
- Этого не может...
- Вопрос второй. Жив ли Виктор Коперник? Ответ - не знаю. Очень может быть, что и жив, но очень может быть, что и умер. Задаем третий вопрос, который вам, наверное, и в голову не пришел. Кто, скажем, напал на вас во время погони за Муруровой?
Мне этот вопрос в голову очень даже приходил, но я никак не отвечаю Фею. У меня две задачи - набрать побольше информации, при этом не запутавшись, и что-то сделать с собственным самочувствием, потому что болезнь прогрессирует. Что за болезнь? Тоже, между прочим, вопрос.
- Вы, конечно, думаете, что это все - банда преступника Фея, ведь так? Ну согласитесь, согласитесь, пожалуйста, что вы именно так думаете!
Я нехотя соглашаюсь.
- И вот тут вы оказываетесь абсолютно не правы. Слов нет - инициатива была моя, потому что надо же было как-то обогнать вас, когда вы гнались за моим подчиненным. Но нападали на вас совсем не мои люди. Я вам скажу кто - местная хулиганствующая золотая молодежь, это их обычные шутки. Причем нападали не сами они, конечно, а только их изображения.
- А? - говорю я.
- И-зо-бра-же-ни-я. Это шутка была, спектакль. Такой же спектакль, как и крики у костра, как инсценировка гибели Муруровы в пастях разъяренных бовицефалов.
- Такая же, как и вообще вся эта инвестигация, - продолжаю я саркастически. - Вы, дорогой Фей, поставили странный, но не ли... мне трудно говорить, извините... не лишенный интереса спектакль...
- В котором и вы сыграли роль, и вы сыграли ро-оль, дорогой Хлодомир!
- Меня не очень интересует театр, - говорю я. - Мне только хотелось бы знать...
- Ему только хотелось бы знать, - перебивает меня высунувшийся из кухни Мурурова (он красен), - было ли убийство Коперника запланировано сценарием?
- Предположим, было, дорогой Вальграф, - отвечает Фей.
- Ему не терпится спросить, куда подевали труп? - высказывает предположение один из цветастых, сидящих у стенки. Я замечаю, что они тут все красномордые. И глаза налиты. Даже Фей, само изящество Фей, несколько розоват и как бы немножечко не в себе.
- Простите, какой труп вы имеете в виду, дорогой Вальграф? Чей именно корпус вас заинтересовал?
- Ну ясно чей - Коперника, чей же, - подает голос еще кто-то. Я, оказывается, веду весьма оживленную беседу.
- Я не то хотел уточнить, - досадливо морщится Фей. - Я хотел узнать, какой из двух предположительных трупов Коперника вы хотели бы локализовать?
Тут я успеваю вклиниться и задаю свой вопрос уже своим собственным голосом:
- Но разве у одного человека может быть два трупа?
- Хороший вопрос! - радуется Фей. - Вопрос просто великолепный. У человека одна жизнь, один труп, как сказал как-то великий. Это очень тонкая и очень глубокая мысль. Если есть два трупа, значит, были два человека. Но - акцентирую! Но если оба трупа похожи только на одного из этих бывших людей, то как определить принадлежность останков? Ответ прост. Современная наука отвечает совершенно определенно - определить принадлежность никак невозможно, поскольку открытие механизма метаморфозы...
- Да что вы плетете. Фей? - говорю я. - Какая там еще метаморфоза? Вопрос кристально...
- Стоп! - восклицает Фей. - Стоп-стоп-стоп. Я, кажется, догадался. По-моему, друзья, он не знает, что такое метаморфоза.
- Да знаю я!
- Конечно, не знает, тут и догадываться нечего, - встревает Мурурова. - Технически очень отсталая личность. Куаферы, что с них возьмешь?
- Милый Хлодомир, - вкрадчиво говорит Фей. - Признайтесь, прошу вас, это очень важно для обобществления парадигм. Может быть, вы и вправду не слышали слова "метаморфоза"?
- Слышал, - устало отвечаю я. - Как вы мне надоели. Конечно, слышал.
- Может быть, вы слышали его в каком-то другом, древнеримском сенсе и с современными тенденциями его никак не отождествляли?
- В современном, в самом что ни на есть современном. Да что вы, меня за олуха принимаете?
- Фей, - говорит Мурурова. - Он, похоже, не посвящен. Вот дубина!
- Не грубите, Мурурова, непосвященных очень много на свете. В таком случае вам, дорогой мой Хлодомир, придется немножечко потерпеть и выслушать ма-аленькую такую историю.


Прежде чем мы перейдем к самому главному.
И гранд-капитан Эрих Фей, возмутитель куаферского спокойствия, явно не дурак-человек, но какой-то все же придурковатый, с нелепыми ужимками и староанглийскими словечками, начинает с увлечением излагать свою маленькую историю, начинает пробивать себе путь сквозь мои недомогания, зачем-то желая, чтобы я обязательно его понял. Он повторяет одно и то же по нескольку раз, он вглядывается в меня пристально, он с блеклой, мучнистой веселостью дразнит меня, вымогает из меня кивки понимания. А последнее, между тем, все так же недостижимо - вот что удивляет меня и даже начинает пугать. Какая-то промозглая, нелепая чушь. И дышу-то я с болезненным хрипом.
Фей, оказывается, большой любитель всласть потрепаться и не меньший любитель исторических экскурсов. Сколько же ему лет? Он начинает с того, что пересказывает мне историю молодежных движений за два последних десятилетия, иногда забирается в староанглийские дебри, в которых несколько плавает, потому что Старая Англия оказывается у него вовсе не уютной морщинистой планеткой, где обитали в древности рыцари космических комиксов, а заштатным островком Метрополии, и островок этот то увит у него хмельными лианами и утопает в жаре немыслимой, то мрачен, как ночная Луна, то болотист и гноен, то морозен и сух, и люди у него говорят изречениями, и эскапируют - то бишь убегают - все время куда-то, и все время против чего-нибудь возражают - очень сомневаюсь, чтобы Фей понимал, против чего. Старая Англия! Как же! Но каждый раз он не без усилий выбирается из нее и возвращается в современность, все ближе и ближе к сегодняшней, а цветастые устали от его речей и время от времени тихо снуют мимо нас по комнате, все в каких-то своих делах. Мне пока не становится лучше, хотя и набираюсь я сил стремительно - я уже чувствую их в животе, в ногах, в грудной клетке, я разбухаю от этих сил, они меня деформируют, и ярость зреет во мне, я делаю вид, что спокойно слушаю эту абракадабру... эбрэкэдэбру, если уж по-староанглийски. И наконец добирается он до метаморфозников.
Нельзя сказать, чтобы я не слышал о них - тут он не прав. Ты помнишь, как мы с тобой бреднями упивались, и в кого только мы не превращались в мечтах, помнишь? Но те метаморфозные течения с небольшим генетическим изменением черт лица, превращающих его в маску всегда непредсказуемого уродства и только в мифах - в маску непредсказуемой красоты, - те метаморфозные сумасшествия, которыми стали увлекаться пятилетней давности аналоги сегодняшним цветастым, - все это было сущим пшиком по сравнению с чудесами, услышанными от Фея, когда пришло время к нему прислушаться.
Дорогая. Это очень хорошее слово, оно еще древнее, чем староанглийский язык, чем любой язык, пусть самый древнейший. Дорогая. У меня набухают легкие, атавистически слезятся глаза от одного только звучания этого слова, от одной только мысли о звучании этого прекрасного слова, во всей интерлингве нет ему равного в красоте. Рассудком я могу тебя не любить, языком я могу говорить о тебе гадости, хотя вряд ли, я могу все стекла заполнить самой правдоподобной, самой как бы уж совершенно искренней хулой на тебя - ведь и в самом деле, признайся, есть кое-что за тобой такое; но представлю тебя, но скажу тебе "дорогая", но шепну тебе "дорогая", только чуть шевельну губами, только подумаю, как чуть шевельнутся губы, произнося шепотом это бесконечно чистое слово - и все тело мое воет самым ужасным воем от тоски по тебе, и руки тянутся к тебе, и пустоту обнимают, и глаза ищут тебя везде, и память взволнованно мечется в поисках хоть одной какой-то детали... нет... не помню... вот, кажется... всплеск напряженных зрачков, особое движение рукой, торжествующая и вместе с тем озабоченная улыбка... нет, не помню... могу только описать, но не помню... только на уровне второй сигнальной системы, вот тоска-то какая!
А он рассказывал, Эрих Фей, любитель поудивлять подпольными сплетнями, про какого-то мастера, какого-то полоумного Эбнера Фиска, который был, к несчастью, и гениален, про то, как Фиск погиб, но незадолго до гибели открыл секрет, до которого даже суперинтеллекторы додуматься не смогли - обычные байки! - про то, как он прятал этот секрет, как, умирая почти, наблюдал за другими, открывшими бесконечно малую долю того, что открыл он, гениальный подонок Фиск, - наблюдал и молчал.
Ту бесконечно малую долю они обозвали метаморфозой и на всех углах принялись орать, что метаморфоза изменит мир. Чего она, конечно, не сделала. Фиск мог изменить, ему стоило только сказать, но он умер. Он мог бы вылечиться даже в обычной больнице, даже просто дома, стоило только этого захотеть, но он умер, он считал, что уносит секрет с собой. Но! (Ужасно люблю истории, а историю недолюбливаю.) Секрет каким-то чудом выплыл наружу, и назвали его метаморфозой Эбнера Фиска, потом метаморфозой-ЭФ, а потом просто метаморфозой, потому что та малая, миллионная доля уже благополучно забылась. И секрет по секрету передавали друг другу очень секретные люди, очень дорожившие своей секретностью, потому что, кроме секретности, за душой у них обычно не было ничего - бездельникам достался секрет, тем самым бездельникам, от которых Фиск, сын бездельника, внук бездельника, сам бездельник по социальному положению, так тщательно все скрывал.
Фиск представился в моем воображении худым, невысоким, некрасивым, неухоженным. Он любил одиночество и высокие скорости бесколесок. Он всегда страшно нервничал, злился, с ним невозможно было не то что ужиться в одной квартире, но и разговаривать более двух минут. Он жил в Метрополии. Каждый знает, что такое жить в Метрополии: постоянная взбудораженность, невероятная скученность, сплошной искусственный камень, искусственные деревья, искусственная трава, и свет искусственный, и воздух, а людей, занимающихся искусством, там нет - они покинули Метрополию, разбежались по пяти Живописным Поселениям, хотя, казалось бы, ну при чем тут живописность пейзажа, ерунда какая-то, ни при чем здесь она совсем. Им бы, этим людям искусства, не убегать никуда, остаться бы в Метрополии, вот уж где планета трагедий, и придумывать ничего не надо, только те трагедии не по ним, те трагедии для них слишком неизысканны получаются. Им вывертов бы. Вот как со мной, например, сейчас. Я представлял себе Эбнера Фиска, молодого еще, чуть за полсотни лет, я видел, как он копошится в своей квартирке, как бродит по ней, гордо, по-петушиному, оглядывается неизвестно на кого и неизвестно кому вспыхивает вдруг горячечными глазами. И жестикулирует у окна. А потом на живот ложится и спит. И предчувствует смерть, и специально мучается - зачем?
А Фей рассказывал, как бездельники стали Фиска превозносить и как тайный интеллекторный центр устроили по разработке его идеи. Не знаю, почему тайный. Боялись, что запретят. Хотя в Метрополии кому запрещать-то? Может быть, страшил их товарищеский самосуд - это действительно неприятно. Главное в идее Фиска - предсказуемость, задаваемость метаморфозы. И ее, конечно, размах. Ребята, как плащами, менялись лицами, они тела какие угодно придумывали себе - и совсем не обязательно уродливые или красивые. Модные. У них появилась тайная мода, ну смешно! То они отрицали функциональность органов, то вдруг увлекались амфибийными вариантами, а один вариант, "человек-скафандр" называется, они продали космополу. Не знаю. Так сказал Эрих Фей, большой любитель городского спокойствия, и значит, это не обязательно правда. Я лично не слышал даже слуха такого.
А потом Эрих закокетничал и сказал "я". Он сказал "я", поскольку тоже внес свою лепту в движение метаморфозников, лепту, по его словам, увесистую, с добрую драхму, и по моим соображениям, для охотников, для куаферов, для космополовцев и космоломов, словом, для всех беспланетных весьма угрожающую. Фей придумал самое простое - превращаться в уже существующих диких зверей.
Я слушал и уже не набирался сил для прорыва, и запах, идущий от полуоткрытой кухонной двери уже не так волновал меня, хотя есть, конечно, хотелось адово. Цветастые тоже вертели носами и слушали вполуха.
Эрих Фей из Метрополии тоже всю жизнь работал бездельником. В юности он создавал стекла, недурные, он сказал, стекла, однако все мы знаем, ребята, что людей искусства в Метрополии нет, значит, и стекла Эриха Фея никто особенно не ценил - Метрополия! И тогда Эрих Фей из Метрополии выбыл. Он ушел оттуда, забрав с собой девушку со странным именем Шагис, желание создавать стекла, уверенность в собственной художественной натуре и любовь к староанглийским словечкам, безобидную такую любовь. Для начала он остался без девушки по имени Шагис. Потом, в одном из бессмысленных исследовательских походов к рубежам Обитаемых Ареалов, вдруг потерял желание писать стекла. А с уверенностью в собственной художественной натуре он расстался чуть позже по собственной воле - без какого-либо чувства потери.
И стал охотником. У него был талант везде приживаться, но жить он тогда еще не умел. Он бежал отовсюду - с таким чувством, будто гадит везде и не хочет оставаться там, где нагажено, но на самом-то деле (так сказал Эрих Фей, любитель показывать себя крупным планом на общем фоне городского спокойствия...), на самом-то деле не гадил он, он везде аккуратненько, по собственной прихоти, открывался людям с той стороны, с какой не хотел, чтобы его видели - и не то чтобы с очень плохой. Он немножко не так сказал, но я так понял его, я тоже претендую на знание человеческих характеров, между прочим. И тоже бываю склонен к самоанализу, ну ты знаешь... да-да, пятьсот пятнадцатый раз. В общем, он убегал отовсюду и нигде не мог найти себе места. Охотник, искатель золотых звезд, борец с несуществующими цивилизациями, миссионер в одичалые экипажи, актер (это уже после того, как потерялась художественная натура - конечно!), даже в куаферы нанимался, но не прошел. И так далее, и так далее, и так далее - пока не попал на Галлину.
Он попал на Галлину метаморфозником, ярым последователем Эбнера Фиска. Он имел аппарат, тогда еще громоздкую и неудобную штуку с креслом, биологическими шкафами и прочей ерундой, которую мы по сто раз в год наблюдаем в стеклах про жизнь науки, а наяву, собственными глазами совсем или почти совсем не видим ее - а жизнь-то, в общем, длинна!
- И верите? В первый же дэй! Да нет, что я говорю, не в первый - первый я посвятил ознакомлению с городом, есть, знаете ли, такая... такое... у меня... Словом, почти сразу наткнулся на бовицефала и поразился - какая мощь! И купил себе одного...
- То есть как это? - Я даже оторопел. - Что это еще за купли-продажи такие? Ведмеди же не входят...
- В продажные списки? - с готовностью подхватил Фей. - Ну да, не входят, конечно же, не входят, а как же! Но я по таким спискам купил, где входят.
- У охотников? Вы вот так запросто... на Галлине... в первый же день?
- Да, милый мой, здесь же ведь каждый третий - охотник. Ну, положим, не из тех, что по космосу шатаются, из своих, но ловят бовицефалов, ловят. Вражда здесь, дорогой мой Хлодомир, страшная. Я, конечно, с ребятами своими немножко порядку поднавел, поднавел немножко порядку, побаиваются меня нарушители городского спокойствия, а так - вражда.
- Вражда? Между кем?
- Между кем? Да между кем угодно! Охотника с защитником, женщины с мужчиной, старушки с туристом, душителя со стражником, бездельника с технократом, умного с сумасшедшим, дурака со здоровым образом жизни, неизвестно кого неизвестно с кем. И всех - с ведмедями, да! Кому приятно, когда на тебя охотятся?
- Бовицефалы?!
- Да что вы как глухой переспрашиваете, честное слово? - Фей раскраснелся, он отчаянно жестикулировал, и сквозь фиглярство, сквозь доверительные и сверхдоверительные интонации, то и дело проступали скрываемые из последних сил злость и тоска.
- Бовицефалы неразумны. Они враждовать не могут.
- Много вы знаете о бовицефалах...
- О бовицефалах я знаю много.
- Ах, да я не о том же, не о том, совсем не о том! Что это вы меня все время перебиваете? Слушайте, я вам быстро рассказать должен.
- Не надо мне ваших рассказов. Я тороплюсь. У меня дела.
- Успеете еще, не спешите, Вальграф Хлодомир. Слушайте дальше.
- Оставьте меня в покое. Я болен. Спать хочу.
- Я купил у одного охотника бовицефала, - не слушая меня, напряженно и медленно, как заклинание, продолжал Фей. - Я в свой аппаратик вставил его - и хорошо вышло. Я на себе его испытал, меня всегда отличала смелость. И понял... и понял, что тут открытие. Не простым зверем оказался бовицефал. И войти в его шкуру было приятно, и уходить, особенно в первые минуты, совсем не хотелось. Хотелось, чтобы навсегда. Понимаете? Кто хоть раз попробовал, всегда тоскует по его шкуре. А в ней хорошо-о-о-о! И только под конец, уже когда действие метаморфозы кончается, когда обратное начинает грозить - вот тогда тоскуешь по шкуре, тобой оставленной, вот тогда хочешь стать человеком снова. Вы не представляете, какое счастье - метаморфоза в бовицефала! Это... это... это...
Фей вдруг стал возвышен и благороден. В глазах его зажглась мечта самая чистая, за "которую человека, пусть даже врага твоего, и полюбить можно. Он встал, вытянул шею, приподнялся на цыпочки, пальцы сложил щепотками и губами воздух поцеловал. Дрянь.
- Да что вы ко мне со своими метаморфозами?! - вдруг вскипел я, и ярость меня стала жечь неестественная, не из мозга, из живота откуда-то ярость, я ее еле сдерживал. - Что я вам и вашим метаморфозам? У вас свои дела, у меня свои. И пересекаются только на бовицефалах. Я уйду и ничего про вас не скажу. Я не слишком разбираюсь в законах, но если законов против метаморфозы нет, а их, похоже, нет, - так и договориться как-то можно!
- Есть, есть такие законы, - возвращаясь с небес на землю, запричитал Фей (невероятно ханжески, до отвращения фальшиво, с вызовом - видишь, как я играю?). - Есть они. Почему-то другим наше счастье поперек горла, почему-то приравнивают наш образ жизни к самым наркоманическим акциям, и преследуют нас, и бьют, и подозревают, уничтожают безо всякого сожаления. И все Эсперанца!
- А тогда ничем помочь не могу, вы уж простите. Выведем вас с Галлины. Как вредную микрофлору. И не советую мне угрожать. Потому что смерть моя - учтите! - только все усугубит.
- Вы немножко не так меня поняли, дорогой Хлодомир, - участие в глазах, доверительность полная и тоже насквозь фальшивая, ну просто омерзительная доверительность. - Мы совсем вас не просим, чтобы вы споспешествовали ходатайствовать... с этим все в порядке. Есть люди, есть возможности, есть силы...
- Но я-то, я зачем вам понадобился? К чему все эти спектакли, эти беседы нелепые? Вы что, уж не вербовать ли меня в метаморфозники собрались?
- Вот оно, это слово! - вдохновенно радуется гранд-капитан Фей. Он подпрыгивает от избытка якобы чувств, по-козлиному и не к месту. - Вербовать! Именно так, именно вербовать, дорогой Хлодомир, именно вербовать! Вот вы вопросов тут мне всяких назадавали, многое было вам непонятно, иногда самое простое, иногда действительно непонятное, но вы не задали одного, самого главного. Вы не спросили, к чему мы устраиваем все эти спектакли - с убийствами, с расследованием, с погоней, к чему заводим с вами эти, прямо вам скажу, нелепые беседы, на что-то похожие, но совсем не похожие ни на что? Вот о чем вы меня не спросили, а ведь я этого вопроса все время ждал. Все думал - спросит или не спросит? Нет, не спросил. Но я вам все равно отвечу, все равно разъясню. Ибо! Ибо это самое главное.
- Да я же...
- Самое главное, дорогой мой Хлодомир. И я отвечу вам так, вот послушайте: все это мы устраивали с одной только целью. Завербовать в свои кадры куафера Хлодомира Вальграфа. Повторяю: за-вер-бо-вать.
И тогда я сказал "хм". Я сделал умное лицо и еще раз сказал "хм". Я посмотрел на Эриха Фея вопросительно, а он ответил мне восторженным взглядом и умилительно сложил ручки. И тоже, как бы поддакивая, произнес "хм".
- Отменно благодарю, - сказал я, чувствуя, что глупость сморозил, глупость даже, может быть, грамматическую, но не смог удержаться и повторил. - Отменно благодарю. Мне еще не прискучил человеческий облик. К тому же я очень устал... плохо чувствую себя... температура...
- Температура! - со смачным удовлетворением воскликнул Фей и с кем-то из своих торжествующе перемигнулся.
- И вообще. Я покорнейше бы просил, - продолжал я с политесом, выходящим за пределы уместного, - оставить меня в покое с тем, чтобы я добрался до города вашего, Эсперанцы, где меня ждут и даже в случае чего указания имеют специальные, до города, где я, отдохнув и сделав неотложные по долгу службы дела, обдумал бы ваше предложение спокойно и всесторонне и в самом скором времени дал бы вам точный, хорошо аргументированный ответ.
- Какое предложение? - живо поинтересовался вдруг Фей, головку склонив к плечу и глядя на меня с интенсивным, плохо разыгранным недоумением. - Какое такое предложение изволили вы, дорогой Хлодомир, столь изящно и фешенебельно отклонить? Не было еще предложения, я еще только намеревался.
- Я имею в виду, - изыскано приподняв бровь и глаза полузакрыв, в тон ему отвечал я, - я имею в виду вашу пропозицию насчет того, чтобы я метаморфозником стал и отведал бы ведмедевого облика.
- Ах, это. Но, дорогой мой Хлодомир, - Фей преомерзительно всплеснул ручками, - вы опять меня поняли не совсем. Что же это я так невнятно все объясняю?
- Непорядок, - пробасил Мурурова, и это прозвучало заранее заготовленной репликой, плохо заученной и потому произнесенной без выражения, точнее, с выражением сугубо любительским.
- Вот именно, - подтвердил Фей. - Непорядок. Но я сейчас объясню.
Я поклонился:
- Буду выразительно рад.
- Дело, дорогой мой Хлодомир, заключается в том, что мы нуждаемся в вашей помощи, а взамен пропозируем вам наисладчайшую из наисладчайших жизнь. Жизнь, которая вам, по вашим знаниям, потенциям, а главное, по заложенной в вас силе несметной, создана как бы исключительно для вас.
- Все-таки, значит, отведать ведмедевого облика?
- Ах, ну это! Это каждый желающий - пожалуйста. Я все пытаюсь вам о другом. Как бы это вам...
Фей приложил к губам указательный палец, поднял глаза и по-детски серьезно задумался.
Мне немоглось. Все болело, и донимала температура, и то, что я с утра ни крошки во рту не держал, тоже сказывалось. Голодная слабость разливалась по телу, онемевшему и больному, и каким-то образом уживалась с яростной силой неизвестного происхождения, от которой хотелось вскочить и разнести все вокруг, и на волю вырваться, и к "Бисектору" через лес, и чтобы не видеть вот этого вот всего. Только я не вскакивал почему-то. И даже (я так чувствовал) вовсе не потому, что мне было интересно слушать Эриха Фея, Савонаролу от городского спокойствия. Но он и впрямь рассказывал любопытно. Он отнял от губ указательный палец, показал его мне (палец был немыт, уплощен в последней фаланге и неприятно длинен) и сказал "ах!".
- Ах! - сказал он с ажитацией в голосе. - Я расскажу вам подробно, хоть время и поджимает.
И с сумасшедшей симпатией скосил, на меня глаза и тут же обдал настолько же сумасшедшей злобой - впрочем, только на миг.
- Представьте. Мы, - от возбуждения он чуть не кричал. - Мы, нашедшие себя в той ненормальной жизни, которую ведет человечество. Нашедшие форму, в которой человеческое и звериное не мешают друг другу, помогают друг другу, наконец, создают друг для друга комфортные условия существования. И заметьте, это важно: существования не в одиночку, наперекор, постыдно и тайно, а в группе, в сообществе, в особого рода цивилизации. Ну, здесь сложно, но вы поверьте - это хорошая форма существования, о ней можно долго, но приходится спешить, вы сейчас узнаете почему. И представьте, нашедшие форму, нашедшие даже место, вот это вот, вот это самое, там, где есть раздолье бовицефалам, нашедшие, но обнаружившие, к своему ужасу, что место занято, и занято прочно, и не сгонишь, и не попросишь, и никуда не пожалуешься, потому что, видите ли, мы извращенцы, мы вне закона, нас следует отлавливать и куда следует отсылать. С надлежащей охраной.
Я внимательнейшим образом слушал, я вытянулся вперед, я даже истово кивал в знак понимания, но все равно, так трудно доходили до меня слова Фея. А ему нравилось, что его так слушают, он обставлял свою речь ужимками, отчаянной жестикуляцией и мимикой самой невероятной, сквозь фальцет проскальзывали порой басовые органные нотки, и это пугало.
- И вот - нас много, нам надо где-то жить. И не просто где-то, а именно в Эсперанце, в которой люди нормально жить не могут, которую наш террор, нелогичный и беспощадный, не способен уже спасти, именно в Эсперанце, нашей родине, единственном месте, которое должно принадлежать нам. Нас много - но мы слабы, потому что человек весит много меньше бовицефала и, превратившись в бовицефала, он бывает предельно слаб, в нем нет совершенно ни силы, ни ярости, той чисто бовицефальей ярости, ради которой все и затевалось. Ярость, впрочем, есть, но ее хватает на сущую ерунду, а на дело такая ярость не годна.
- На какое дело?
- На то самое. - Фей хитро подмигнул мне. - На то самое дело, я же вам говорю. А-а, вы не понимаете, вы боитесь понять. Так я скажу, слушайте! На взятие Эсперанцы, на эсперацию Окупанцы, я хочу сказать, на оккупацию, да-да, на оккупацию Эсперанцы, на ее бо-вице-фа-ли-за-цию - это единственный путь. На штурм!
- На штурм! На штурм! - боевито подхватили цветастые из зрительских кресел.
- На немедленный штурм! - диким стальным голосом заорал Фей, донельзя противно искривив физиономию, особенно рот.
- На немедленный штурм! - подхватили все хором. Даже мне захотелось крикнуть, но, конечно, я промолчал.
- У нас есть все! - с мольбой обратился ко мне Фей. - У нас есть силы поднять силы, у нас есть возможности расширить возможности - нам необходим только лидер. И даже лидер у нас имеется! Вот он - ваш покорный слуга.
Гримасой на лице я выразил осуждение всему, что творилось вокруг, в особенности тому, что говорилось. Но послушаем дальше, сказал я себе. Они замышляют зло, что ж, послушаем дальше. Иисусик помощи у меня просил, вдруг я действительно могу оказать помощь.
- Вот вы не верите, - продолжал тем временем Фей. - Вот вы говорите себе, эге-е-е-е, куда его занесло, наполеончика этого. Лидером себя называет. Ведь правда? Ведь правда же?
- Говорите, - процедил я сквозь зубы. - Вы говорите пока, я слушаю.
- Отменно вам благодарен! - отчеканил Фей и скорчил преотвратную мину, и локти вздел, и каблуками прищелкнул. - И я вам на это скажу: мне нравится быть лидером, у меня получается быть лидером, я очень жалею, что столько жизни потратил, даже и не помышляя быть лидером, а все на побегушках или особо от всех. Я рожден лидером быть. Но! И тут я делаю ударение, акцентацию, я фигуру речи своей фокусирую на коротеньком слове - но! Я лидер среди людей. Я им говорю, они меня слушают. Я их убеждаю, и они меняют свои убеждения в ту сторону, в какую угодно мне. Я зову их, и они покорно... нет - с энтузиазмом идут за мной. Но все это среди людей. А как бовицефал я никто. Я серая личность, я винтик, я голодный и слабый член голодной и слабой стаи. Мне нужен город, чтобы я не страдал, мне нужно взять его не только силой, не только хитростью, но и яростью, а ярость спит, ее хватает только на то, чтобы огрызаться на корневых мух - знаете, такие?
Он сделал паузу, глубоко вздохнул, огляделся набычившись, уставился на меня.
- Нам. Нужен. Лидер. Бовицефалов.
- И вы хотите сказать, что...
- И я хочу сказать, что! Я хочу сказать, что среди немногих, отвечающих нашим требованиям, вы подходите наилучшим образом. Мы ваши данные изучали. Вы куафер. Вы умеете многое. Кроме того, ваша психическая архитектура...
- Но послушайте, я куафер среди куаферов самый обыкновенный. Что вы такое плетете, какая архитектура?
- Она не у людей проявляется, у бовицефалов. Мы знаем, у нас есть возможности проверить, нас не так уж и мало, вы увидите, когда мы пойдем брать город. Вы получите удовольствие. Вместе с нами, бок о бок, шкура о шкуру...
От возмущения я застонал. Пора, подумал я, информация получена, время действий настало. Я произнес - гневно и твердо:
- Вы совсем лишились ума, Эрих Фей. Неужели вы хоть секунду надеялись на мой ответ. Конечно же, нет! Все! - Я встал. - Я ухожу!
- Сядьте, шалун вы этакий, - с укоризной сказал мне Фей. - Никто вашего согласия и не спрашивает, опять вы не поняли ничего. Сядьте.
Я сел.
- Я у вас никакого согласия не прошу, дорогой мой Хлодомир. Мне не нужно ваше согласие. Я ввожу вас в курс дела, в курс, так сказать, ваших обязанностей, чтобы вам легче было определиться. Я бы вас подготавливал и подольше, да времени нет. Вот-вот принесут первое блюдо. Проголодались, наверное?
Блюдо? Какое блюдо? - во внезапной панике подумал я, забыв и решимость свою, и гнев. Я представил себе каннибальский пир и расчлененных толстяков - с гарнирами и без. Я побоялся спросить. Я сказал, из последних сил сохраняя достоинство на лице:
- Я ухожу. Сейчас же. И не вам удержать куафера. Я ухожу, но вернусь. Тогда берегитесь. Потому что я приду не один. Потому что ваш заговор будет пресечен в корне. Попили кровушки, хватит. Вы совершили ошибку, доверившись куаферу. Я ухожу, но я не прощаюсь. Мы еще встретимся. И это случится скоро. Никогда куафер не опустится до такого. Это глупо - то, что вы предлагаете. Прощайте, я ухожу. И не советую на меня нападать. Я знаю приемы. Меня специально учили. Я куафер. Я горжусь этим. Я никогда с пути не сверну.
Невероятным усилием воли я заставил себя замолчать, и в наступившей тишине услышал вдруг тихие подвывания, изо всех углов, отовсюду. Фей стоял надо мной и смотрел на меня с видимым удовольствием.
- Продолжайте, - попросил он. - Высказываться всегда так приятно.
- Я сказал все. Я ухожу. Но я...
Чтобы замолчать, я зажал себе рот обеими руками, как делают дети.
- Я хочу, чтобы вы поняли окончательно, дорогой мой Хлодомир, - отеческим тоном продолжал Фей. - Сегодня, через очень малое время, вы неизбежно метаморфизируете в бовицефала. Неизбежно. Вы испытаете счастье. Вы поведете нас в бой.
Подвывания стали громче.
- То есть почему это неизбежно? - взвился я. - Я же вам, кажется, на чистой интерлингве говорю: ничто не сможет удержать меня здесь. Что бы вы ни сделали, я ухожу. Я Коперника вам не прощу. Где Коперник? Он жив?
- Он мертв. Какой странный квэсчен вы задаете.
Я почувствовал страстное (именно страстное) облегчение. Он мертв. Он не обманул меня, его на самом деле убили. Я могу хоть за что-то держаться. Я могу встать и уйти. Мне здесь больше нечего делать.
- Я ухожу. Все.
- Вы никуда не уходите, вы и не сможете, вы и сами этого не хотите. Метаморфоза уже началась. Она началась раньше, в момент выстрела, но сейчас наступит ее пик. Еще осталась только одна, не слишком неприятная процедура. Не выстрел, не бойтесь.
Я кивнул почему-то, не сводя с него оторопелого взгляда.
- Она начнется сразу после небольшого застолья, которое необходимо и нам, и вам для накопления энергии.
При слове "застолье" вой усилился, он уже мешал слушать. Я почувствовал непереносимый голод.
- Мы, метаморфозники, - сибариты. Мы любим от любого действия получать удовольствие. Например, сцена с костром, помните?
- Не помню.
- Она, в общем, и не нужна была. Меня прельстила ее нелогичность. Мы нелогичностью вас взяли, вы заметили, дорогой мой Хлодомир?
Вой, страдальческий хоровой вой.
Фей вдруг встрепенулся и заорал:
- Так! Первое блюдо!
- Первое блюдо! - понеслись отовсюду рыдания. - Первое блюдо! Скорей первое блюдо!


Раскрылась дверь кухни, и в комнату ворвалась орда небольших роботов типа "Шнитце", которых я нигде, кроме как в Метрополии, не встречал. На голове у каждого блистал серебром и сканью поднос с горой чего-то дымящегося.
- А-а-а! - заорали цветастые, вскочив с мест и устремляясь к роботам. - Первое блюдо!
Я остался на месте, решив держаться изо всех сил. Голод сводил с ума. Ко мне подкатило сразу два "Шнитце".
И я набросился на еду.
Я сказал себе - пусть, пусть они думают, что купили меня. Дудки! Куафера не купить. Уж во всяком случае не меня. Я не разбирал, что передо мной такое лежит - груда чего-то мясного, удивительно ароматного и, главное, много. Вкуса не помню, я не ощутил вкуса, некогда было. Ни ложек, ни вилок, ни выгребалок - я ел руками, как и все вокруг. Обеими. Мы заталкивали пищу в рот, мы не успевали ее жевать и с каждым проглоченным куском голод усиливался. Помню, как Фей запустил руки в пищу чуть не по локоть, но почему-то не ел, а принюхивался, страдальчески ухая и мыча.
Устали челюсти, виски, руки, устал даже пищевод, вокруг стоял немыслимый жор, а пища будто в пропасть падала, вакуумно пустой желудок требовал еще и еще.
Очень быстро все было прикончено. С безобразно вспученными животами мы отвалились от подносов, с ног до головы облепленные волокнистой зеленой массой, уже не такой ароматной. Было противно и тошно. А потом было второе блюдо, и такое же третье, а потом я почувствовал жар в копчике (теперь-то я знаю - с этого начинается истинная метаморфоза) и услышал крик Фея:
- Все встали! Время! Время пришло!
Я не встал, я только сел на скользкий палас и огляделся туманно. Цветастые уже вскочили на ноги и стояли теперь перед Феем, придерживая беременные животы, глядя на него истошными, шальными глазами.
- Одежду долой!
Лихорадочно и неуклюже они принялись раздеваться - зрелище не для шоу. Фей скосил на меня глаза, дал знак - сиди пока, вскинул руки... боже, это были уже не руки! Пальцы, только что длинные, укоротились до сантиметра, противными розовыми шариками окаймляя ладони. Жар в копчике усилился необычайно, озноб тоже - меня била крупная дрожь. Впрочем, и остальные тоже дрожали. Мы все явно были больны.
- Ноги на ширину плеч! - надсадно заорал Фей, вкладывая в крик всю злобу, разом освободившуюся. - Руки в стороны! Вдох!
Они застыли все, уродливо голые, дрожащие, с преданными глазами, кто-то простонал: "Да ну же!".
- Первое упражнение! Руки над головой! - Ушам было больно от его крика. - От звезды до звезды!
- От звезды до звезды! - стройно и внятно повторил хор.
- От планеты до планеты!
- От планеты до планеты!
- От города к городу, от дома к дому! Дыхание держать, дыхание, черти!
- От города к городу, от дома к дому!
- Второе упражнение. Руки на бедра!
Они уперлись руками в бедра. Их кожа позеленела, а головы удлинились, носы расплющились, а гениталии - это стало таким! Они взглянули орлами и завертели торсами в диком темпе, синхронно, не забывая отвечать хором.
- Мы несем свои прекрасные двойные тела!
- ...тела!
- А в них несем дважды удвоенное счастье!
- ...счастье!
- Куда мы придем?
- Домо-о-о-ой!
- Что принесем?
- Мир и секрет!
- Что обретем?
- Счастье и ярость!
- Что будет с рохлями и немощными, занявшими дом?
- Уйдут!
- А не уйдут?
- Умрут!
- Кто должен жить?
- Тот, кто желает нам жизни!
- Кто должен умереть?
- Тот, кто не желает нам жизни!
- Кто-о-о-о?
- Все-е-е-е!!! Все!!! Все!!!
- Третье упражнение! Змея в воздухе!
Я глядел на них и глаз отвести не мог, испытывая ужас. Кроме мужчин, здесь были три или четыре женщины, я заметил их только тогда, когда уже и отличить их от мужчин было нельзя почти: только по большей уродливости. Все они стояли, как спортсмены перед тренером на разминке, и делали, в общем, обычные упражнения, какие я тысячу раз видел, да и сам в юности вот так же стоял, и так же руки вперед выбрасывал, и так же торсом крутил, и через нос дышал, и несло от меня потом, и казалось мне в то время, что запах этот - запах здоровья и силы - хорош, что нет лучше запаха пота, и думал я - не будет такого в старости. До старости я не дожил пока, и запах пота опять со мной, я, можно сказать, пропитался запахом пота, но уже не запах это здоровья, совсем другой запах, человеческий только наполовину, запах ярости, силы, злобы неутоленной, запах, от которого корчишься в отвращении и к которому все же тянет...
Они изменялись на глазах: бугорками вспухала кожа, втягивала внутрь волосы, превращалась в черную из зеленой, утолщались от ступней ноги, искажались лица, и без того искаженные идиотскими гримасами, веки - о, веки вспухли шарами и напоминали кожу грецких орехов, ни человеческого, ни ведмежачьего не было в этих веках. В момент метаморфозы метаморфозник и внешностью, и внутренним состоянием разительно отличается от всего, что есть во Вселенной, - аналогии здесь невозможны. Именно из-за этого вот перехода большинство и тянется к превращениям - очень странное чувство.
Когда кончился ритуал вопросов и ответов, свято соблюдаемый при массовой метаморфизации, грянул марш. Марша такого я раньше не слышал. Я сидел в оцепенении, опасаясь любого движения, даже дыхание сдерживая, потому что знал - стоит мне хоть чуть-чуть шевельнуться, и я вскочу с места, подбегу к остальным, стану в один ряд с ними и подобием рта буду кричать вместе со всеми, и подобием рук буду выполнять идиотские упражнения, и подобием глаз буду выражать самый чистый, самый истовый энтузиазм, и с восторгом приму расползание своего тела, расползание, которое я теперь изо всех сил удерживал, впадая в оцепенение. Он был бравурен, тот марш, и полон самого истошного, самого фальшивого энтузиазма - настолько не по-человечьи фальшивого, что просто и был действительно нечеловеческим.
Потом, уже в тишине, все они корчились на полу, безгласные, слепые, глухие, а Эрих Фей, присев на краешек своего роскошного кресла, внимательно наблюдал за ними, не забывая, впрочем, и про меня.
Метаморфоза похожа на чудо. Вот был человек - вот стал кусок бесформенного чего-то, даже не мяса. И вот это что-то, колышущееся, дрожащее, обдающее тебя смрадом, кое-где вдруг пообмякло, кое-где напряглось, кое-где расправило складки... и перед вами бовицефал! Не совсем еще бовицефал, правда. Очень тощий, не такой крупный, хоть и больше все-таки человека, очень слабый, но явно галлинский житель, гроза местных лесов. Пупырчатые веки начинают подрагивать, открываются, взгляд вертикальных зрачков, сначала несфокусированный, бессмысленный, становится постепенно твердым и злым, все тело дрожит уже не столько от слабости, сколько от ярости, и вот он на разъезжающихся лапах пытается встать, и вот он стоит и ищет жертву для утоления своего голода, он вертит мордой. И смотрит уже на меня. И все они на меня смотрят.
И я говорю себе - пора, куафер, вперед. Я вскакиваю на ноги...
- Стой! - негромко сказал Фей со своего кресла, и неожиданно для себя я остановился и замер. - Стой и смотри на меня.
Я смотрел на него и думал - не их, а Фея сейчас надо убить. Надо все силы положить на это, перемочь послушание, преодолеть свои рефлексы и какие еще там появились инстинкты - и убить. Иначе мне с Феем не сладить в моем теперешнем состоянии. Так я думал тогда и понимал, что все это чушь, потому что как это так - убить человека? Я не запрограммирован на убийство людей. И главное, я не хотел. Ярость моя даже, наоборот, усилилась. Но только вот в действие никак не желала переходить. Я устал от битвы, все боли, весь жар, все недомогания прошедших часов навалились вдруг на меня, скрутили, стали мной управлять, убивать даже мысль о сопротивлении - нет слова в человеческом языке, чтобы передать, как я себя чувствовал.
- Ноги на ширину плеч! - сказал Фей. - Подними руки. Первое упражнение.


Фей не рассчитал все-таки.
Это очень приятно, когда узнаешь, что враг твой, уже убедивший тебя в безошибочности своих действий, в своей непобедимости, а стало быть, в полной безнадежности твоих попыток выступить против него - когда этот враг вдруг ошибается.
Он думал, я буду слишком слаб в первые минуты своего ведмежачьего бытия, думал, я растеряюсь, думал, наверное, что не хватит у меня сил преодолеть рефлекс послушания... Впрочем, не знаю, что он там думал. Он надеялся справиться со мной и не рассчитал свои силы. Как только я смог подняться с загаженного мокрого пола, как только мышцы мои окрепли достаточно, чтобы подчиняться приказам мозга, я, раздираемый вот уж поистине нечеловеческой яростью, бросился на Фея и убил его, легко отстранившись от его неточно нацеленных ударов.
Да, я был голоден, когда выскочил из домика, голоден и слаб бесконечно, одна только ярость меня питала (я боюсь, ты не понимаешь, что я имею в виду под яростью). Я огляделся: тот человек около дома, там, где я его оставил, уже не лежал. Ни следа от него. Откуда здесь было Копернику взяться? Спектакль, он сам говорил.
Я встал на задние лапы и зарычал, и голос мой был неожиданно, необыкновенно звучен и страшен - страшен даже для меня самого. Может быть, потому, что я хорошо знаком с ведмежачьими криками.
Они откликнулись и со всех сторон потянулись ко мне - бовицефалы всех мастей и статей. Они выходили ко мне из домика, из железной травы, из корневищ, они слезали ко мне с деревьев. Были среди них корневищные (этих набралось больше всего), пещерные, дупляные, были гладкие и пятнистые - в основном не крупные, а иногда и совсем мелкие - в давние проборные времена мы называли таких комнатными и любили за беззаветную, нерассуждающую отвагу. Попадались совсем уж редкие уроды, я на Галлине прежде их не встречал. Все они радостно бежали на мой призыв, и я тебя уверяю, любовь моя, есть у нас, ведмедей, чувство, похожее на чувство близости у влюбленных со стажем, чем-то напоминающее телепатию, а для себя я называю это одночувствием - сильное желание чего-то, я не смог бы словами выразить, чего именно, я предвкушал близкое его исполнение; и то же самое предвкушение - я был уверен тогда - испытывали все бовицефалы, идущие на мой голос. Они ждали меня, они обо мне мечтали, и вот я пришел.
Ты не представляешь себе, что это такое.
Человеком я был никто - ну, куафер, а значит, немножко изгой. Хорошо, не совсем простой куафер, со способностями, с особенным каким-то характером, хотя убей меня, понять не могу, что в моем характере такого было особенного. Здесь же я стал тем, которого ждали. "Вот придет Хлодомир" - понимаешь меня? Счастье пополам с яростью, ощущение собственной необходимости, нестерпимая тяга бежать и вести.
Я опустился на все лапы и, вскинув голову, пошел прочь - в тот момент я и сам точно не знал куда. Потом понял - в город. Я вспомнил ребят, что провожали меня в полицейском броневичке, вспомнил иисусика и имя его вспомнил - Маркус, вспомнил, как он говорил - нам нужна ваша помощь. И сотни, может быть, тысячи таких же, как я, метаморфозных бовицефалов, послушно шли за мной следом. Я знаю, их вела моя ярость.
Боже мой. Боже мой, Боже мой, Боже мой.
Мы пожирали все на своем пути. Я узнал, как чудесен вкус листьев, какие гастрономические богатства таятся в корневищных узлах, вылезающих из-под земли наподобие сплетенных змеиных клубков, где, кстати, настоящие мои сородичи по ночам обитают (я - корневищный бовицефал). Взлетела вспугнутая птица - искусная помесь воробья с фаэтоном, которая во время пробора много хлопот принесла нашим орнитологам, расплодившись не вовремя. Я инстинктивно махнул лапой и ощутил настоящий восторг, сбив ее на землю. Удар, видно, переломил ей шею, она слабо трепыхнулась и замерла. Не замедлив бега, я поддел ее когтем и отправил в рот - вернее, это сделал ведмедь. Я же пока с ужасом и радостью наблюдал за собой изнутри. Мои лапы автоматически подбирали с земли, с деревьев, из воздуха все съедобное - я инстинктивно его угадывал. Где-то в стороне остался "Бисектор", я вспомнил о нем тоже, на секунду всего представил, как взбираюсь в него (это в теперешнем-то обличье!), как взлетаю, как приземляюсь там, где сволочи убили моего друга, - и внутренне усмехнулся. Потому что внешне бовицефалы, как вы знаете, усмехаться не могут - слишком твердые губы.
Постепенно, очень медленно освобождаясь от голода, набираясь сил, мы ускоряли темп хода и через несколько часов уже просто мчались. Рядом со мной бежал черный ведмедь. По тому, как ужасающе он топал, я узнал в нем Мурурову. О, Мурурова был красивый бовицефал! Он был благородный бовицефал, он был из бовицефалов бовицефал.
Запах города становился сильнее, вот он превратился в вонь, она толкала нас назад, в родную и бесконечно чуждую галлинскую чащу, но человек свыкается с вонью, почему бы не привыкнуть и животному более низшему?
Сказал так и ужаснулся - это мы-то низшие?! Это я, со своей силой несокрушимой, я, со своей яростью, бешеной как смерч, неотвратимой как смерть; со своим разумом, тонким, мощным, вмещающим и перерабатывающим сразу десятки мыслей (и каких, люди!), это я-то, милостью Божией бовицефал, я - низший? И только потому, что рукам моим не надобен инструмент, и только потому, что я сильнее человека, а он, чтобы выжить, вынужден исхитряться, только поэтому? Чушь!
Мне еще многое предстоит узнать о своем ведмежьем теле, новые ощущения только еще готовились захватить меня целиком, ведмежья любовь, куда менее смешная и жалкая, чем любовь людей, которые и сами-то стыдятся ее, и правильно делают, - все это мне еще предстояло, а пока нужно было сделать другое.
Я шел помочь, стремился - не для них, для себя - уничтожить все, что мешает этим людям, ставшим вдруг для меня дорогими (ну вот как ты), заставить их посмотреть на мир свой моими глазами, открыть им всю абсурдность, их окружающую... Я не знаю, что-то вроде того. Я чувствовал! Да ты хоть догадываешься, какой смысл я вкладываю сейчас в это слово, ты, женщина, существо, эмоциями живущее, эмоциями воспринимающее, эмоциями реагирующее - ты хоть сотую, хоть миллионную долю воспринимаешь из того, что я рассказываю тебе? Я чувствовал, я не мыслил. Я чувствовал словами, осязательными фигурами, обонятельными аккордами, я целые предложения, целые симфонии сплетал игрой чувств, а главное чувство, заменяющее главную мысль, было - скорее приобрести город.
Галлинские леса сменились на экзот-европейские, я стал узнавать их, ведь я их делал. Метропольные буки и вязы утопали в метропольной траве, перемежаясь с кууловскими миттерстанциями и жующими планариями с Парижа-100 - все это диковато выглядело в ярко-фиолетовом свете галлинского утра и очень походило на сон. Сон, прямо скажем, из отвратительных: естество ведмедя не воспринимало человеческих мерок эстетики. Противно и страшновато было опускать лапы в скользкую, брызжущую зелень, обоняние начинало отказывать, вызывало нечто вроде шокового омерзения, слух... Я в детстве, например, не любил, когда разломом карандаша ведут по стеклу с нажимом - мурашки по коже. Сейчас было так же. Мысли тупели, ожесточались, собирались в кулак, в сведенную челюсть, начинали думаться исподлобья, не знаю, понимаешь ли ты меня.
А потом совершенно внезапно - опушка и коричневая борозда городской границы метрах в трехстах через поле, а перед полем еще одна полоска, тоненькая и аккуратненькая - основание биоэкрана.
Вот для чего я нужен им был, вот для чего только. Куаферам знакомы секреты биоэкранов, куаферы назубок знают все сезам-шифры, а для того, чтобы эти. шифры открыли экран, вовсе не обязательно быть человеком. Будь ты хоть кем.
И я остановился перед экраном, а остальные с размаху на него налетели. И, взвыв, отпрянули назад.
От шума проснулись добровольные стражи границы - были такие, мне рассказывали о них, да и сам я их видел, когда шел с Коперником к магистрату. Они подняли головы от земли и заспанными лицами выразили глубочайшее удивление перед массовостью атаки. Удивление, но не страх. Видно, они были уверены в своей силе. Кто-то схватился за вокс, но многие - за оружие. Цепочка стражей ощетинилась дулами.
Я понял, что медлить нельзя, и заревел сигнал к немедленному штурму, и ведмеди поднялись. Фикс-ружья биоэкран не берут, здесь нужно что-нибудь смертоносное - либо скварки, либо пулеметательные орудия. Я не успел открыть проход в биоэкране, как скварки плюнули, и автоматы заговорили, и наши начали падать. Но одни падали, а другие вставали на их место, и мы бы смяли всю стражу, мы бы десять таких страж смяли, и я уже лихорадочно выцарапывал когтем на невидимой стенке сезам-шифр, когда увидел, что от города к нам летят боевые машины - целая армада броневиков "Пасем". И тогда я дал атаке отбой, потому что у нас не было ни единого шанса. Ведмеди с облегчением залегли, не понимая, что все, что конец, что это последние секунды их жизни. Что сейчас здесь все полыхать будет. А я лежал под экраном и стонал от ненависти к самому себе, дураку, который решил идти с кулаками на армию, и клял себя, и не понимал - как это так: я и вдруг согласился на подобное идиотство.
С тонким свистом "Пасемы" подлетели к нам, спикировали, а стражи границы в это время плясали и руками махали, а "Пасемы" метрах в ста от земли вдруг включили свои лучи, болезненно-яркие, и стали жечь, жечь... Но, ребята, не нас! Не нас они жгли, эти боевые машины, а стражей. У них вспыхнуло, не у нас, их раздались жуткие вопли - не наши. Ох, мужики, вот когда я вспомнил слова покойного Фея о том, что у него все продумано, все подготовлено.
Со стражами было покончено за минуту. Я нацарапал когтем код на биоэкране, и биоэкран пал. И бовицефалы вступили в город.
"Пасемы" развернулись, снизили скорость до скорости ведмежачьего бега и широким фронтом пошли вместе с нами на Эсперанцу.
Я даже и не представлял, сколько за мной шло ведмедей. Я не смог бы их посчитать, пусть даже и приблизительно, пусть бы даже такой целью задался. Но цель, повторяю, была иной - помочь. Взмывали вверх гражданские вегиклы, но в воздухе их сбивали броневики, люди как сумасшедшие бежали от нас, хотя глупо убегать от бовицефала, но они бежали и, стало быть, чувствовали перед нами вину, и мы догоняли их, мы сбивали их с ног, предоставляя идущим позади довершить начатое. Мы лавой входили в город, мы занимали каждый дом, и, ребята, почти никто даже не думал нам сопротивляться, мы очищали от врагов каждую комнату, и они сами бросались от нас из окон и с крыш, они боялись нас, и это было приятно. Мы били мужчин и женщин, мы били стариков и детей, мы никого не оставляли в живых. Мы проникали всюду и не задерживались нигде - внезапность была нашим оружием.
Я уже никого не вел, никто уже не нуждался в боевом лидере, умеющем открывать биоэкраны, - я шел сам, я точно знал, куда мне следует торопиться, я мчался к магистрату. Там, там ждали меня друзья.
Я увидел магистрат издали. С крыши его как раз взлетал броневичок Маркуса. Я что-то закричал, а броневичок опустил дула своих боевых скварков и плюнул изо всех дул прямо в гущу ведмежьей лавы. Я сначала подумал - ошибка. Потом понял, что Маркуса обокрали. Может быть, на него напали и насильно отняли полицейский броневичок. Мне еще тогда не понравилось, что боевую машину спокойно отдали гражданскому неумехе.
Но большого урона броневичок иисусика не принес. Мы залегли, а потом два "Пасема" двумя точно направленными лучами сбили его, и, пылающий, он упал за домами и взорвался. Крики, столько в то утро было душераздирающих криков!
Я первым ворвался в здание магистрата. Я пробежал все комнаты, но никого не нашел. Мне очень хотелось сказать своим новым друзьям из броневичка, чтобы они нас не боялись, потому что мы пришли не со злом, потому что мы от зла их пришли избавлять, но в магистрате уже не было никого. Разбросанная мебель, длинные рюмки на полу, из тех, в которых нам с Виктором подавали галлинский кофе, неожиданно мало крови и - никого. Все, должно быть, удрали от нас. Я взбежал на плоскую крышу, а там уже были наши - два ведмедя ожесточенно трепали кого-то, я увидел, как брызжет под каждым ударом кровь, а когда я подбежал ближе, то от того, кого они топтали, остался только один сравнительно целый фрагмент - обнаженное женское плечо, плечо удивительно нежной кожи, полное такое, смуглое женское плечико, по нему я узнал Магду. Я, впрочем, не уверен сейчас, что это была она, но больше вроде бы некому. Я, наверное, просто очень боялся, что это как раз она, я очень рассвирепел тогда, как водится у нас, бовицефалов, я убил обоих ее убийц - для меня нет разницы между убийцей-человеком и убийцей-ведмедем, и того и другого я убиваю при первой встрече. Я сейчас очень жалею, что убил их, но уж очень я зол был на них за Магду, любимая, прямо-таки до чрезвычайности зол. Я хотел, чтобы они запомнили, на кого следует нападать, а кому следует оказывать помощь.
Я еще долго рыскал по городу в поисках и сам не знаю кого. Может быть, Маркуса, может быть, Коперника, словом, хоть какого-нибудь знакомого. Но никакой мой прежний знакомый - мертвый или живой - мне не попадался и, как я понимаю сейчас, не мог попасться в принципе. Раза два я встретил Мурурову - тот от души дьявольски веселился, но я не хотел тогда веселиться с ним. А Коперник - ну где мне его было искать?
И потом тоже, когда все успокоилось и оккупация Эсперанцы стала далеким прошлым, я никогда никого из знакомых здесь не встречал, хотя маленькую нашу колонию узнал достаточно хорошо - все мы тут дружка с дружкой знакомы, что делать. Кроме заезжих спецов по тайной продаже новых средств превращения мы никого к нашей Галлине не подпускаем, уж дудки!
И проходят дни наши со странными приключениями. И когда мы люди, тянет к зверью. И когда звери, хочется сохранить хоть что-нибудь человеческое. И ничего мне, дорогая, не остается, как только считать: вот она, моя жизнь, та, о которой только и мечтать, да и не все ли равно какая.
Любимая, ты не жди меня больше. Мне отсюда уже не вырваться. "Эсперанца" означает "надежда", но я тебе никакой надежды не оставляю. Не жди меня больше, куафера Хлодомира Вальграфа давно нет.
Владимир Покровский. Метаморфоза


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация