Владимир Покровский. Планета, где все можно



Многие говорят, что у Тима Камеррера с Аккумуляторной Станции золотые руки, что в смысле мастеровитости он вылитый бог, но это неправда. Тим просто надувает людей, когда хвастает, будто все может.
Тоже мне, бог выискался. Ничего он не может. Никто и никогда не видел, чтобы из рук Тима вышло что-нибудь путное. Он великий лентяй. Но все почему-то верят, когда Тим хвастает, что у него золотые руки.
Он живет с одной дамочкой в том самом доме, где склад. Дамочку зовут Мария и большей стервы, чем она, поверьте честному слову, не упомнят и старожилы. У нее самый визгливый голос и самые бешеные глаза. Никто не понимает, что в ней Тим нашел такого прекрасного и как он может с ней уживаться. У них что ни день, то скандал. Иногда, под настроение, Тим колотит Марию, а иногда и она сама задает ему взбучку. Руки-то у нее слабенькие, так что она не дерется, а царапается словно кошка. Пожалуй, даже лучше, чем кошка. Определенно, лучше.
И все-таки Тим живет именно у нее.
Еще у Тима есть отец, Анатоль Максимович Камеррер, внук одного крутого комконовца, но совсем не такой кровожадный. Никто и не припоминает ему, что он внук комконовца, и даже особенно не сторонятся. Мало ли кто чей внук. Это если так вспоминать...
Тем более, что Тим давно уже от него ушел. Когда его спрашивают, почему это ты, Тим, не живешь со своим отцом, а делишь койку с самой отпетой стервой Поселка, он (при желании) объясняет все очень просто. Он говорит:
- Я очень не люблю его бить. Он слабый и вечно лезет на меня с кулаками. Кровь у меня тогда закипает и я его бью. Он, причем, на меня всегда только замахивается. Он за всю жизнь ни разу меня не ударил. Но стоит ему замахнуться, кровь у меня тут же закипает и я его бью. Мне потом его очень жалко. Да и вообще не годится собственного отца за каждый замах мордовать. А поделать с собой я ничего не могу - уж очень не люблю, когда на меня замахиваются. Вот поэтому я от него и ушел.
Тим никогда не связывает эти два понятия - отец и Комкон. Вообще никто даже и не знает, что он думает о Комконе. Когда заходит речь о Комконе, он отмалчивается. Не то, чтобы боится чего-то, - просто на Комкон ему глубоко начхать. А ругать не любит - наверное, какое-то у него атавистическое уважение к комконовцам. Так бывает.
Про отца своего Тим всегда говорит то же самое, что и отец про себя - что в прошлом тот был отличным пилотом-межзвездником. Что даже есть на свете звезда, названная в его честь - Анатолия. И еще говорит он иногда про какую-то тайную планету, открытую то ли отцом, то ли другом отца. Планету, Где Все Можно.
Тиму говорят:
- Ты что, сдурел, старый? Как можно о таком говорить серьезно? У каждого дальнего пердуна есть байка про тайную планету, они же все свихнулись на этом. Мифы у них такие, это у них чисто профессиональное. И потом, что значит - все можно? Что здесь такого особенного? У нас тоже все можно - в разумных, конечно, пределах.
На что Тим с презрением отвечает:
- Чихать я хотел на ваши разумные пределы.
Отец его живет, вообще говоря, плоховато. Однажды, лет двадцать-тридцать назад, случилась с вегикелом, где он работал, большая неприятность, и вроде бы по его вине. Во всяком случае, его отстранили и лицензию на полеты окончательно отобрали. Тогда он так запил, что пришлось его отправить на пенсию в неполных тридцать четыре года. Раньше-то он жил будто бы на Земле, а потом до того докатился, что осел здесь.
А здесь он ничего не делает, только пьет. И вообще он считается самым пропащим во всем Поселке. Но его уважают. Хотя в целом довольно странно относятся.
Иногда Тима спрашивают, мол, как же это так получилось, Тим, что ты здесь с ним, а матери с вами нету? Он тогда надувается как индюк и говорит, что это семейная тайна.
* * *
Однажды Тим сказал Марии:
- Пойдем, Мария, проведаем моего отца. Что-то я давно к нему не ходил.
На что Мария сразу взъярилась и ответила ему так:
- Знать твоего папашу, этого алкоголика вонючего, я не желаю. Я уж скорей утоплюсь, чем в его сарай говенный, паршивый, гадостный, грязный, жирный, сальный, омерзительно липкий, хоть ногой ступлю. Меня там сразу стошнит.
После чего они подрались и Тим победил.
Мария никогда не плачет, если Тим изукрасит ей физиономию. В таких случаях она забирается с ногами в свое любимое кресло и смотрит оттуда прямо перед собой. И глаза у нее косеют от бешенства.
Тогда Тим уходит от нее на всю ночь. Потому что оставаться с Марией в такой ситуации равносильно самоубийству. Вы не знаете, что это за стерва. А Тим знает. Однажды он остался по недомыслию, потому что чувствовал себя виноватым и хотел помириться. Он потом с неделю ходил до невозможности изумленный. А лицо долго закрывал маской из пластыря. Ребята изо всех сил старались не хохотать. Он потому что на них зыркал.
А в тот раз, когда он захотел с Марией навестить своего отца, он победил и потому ушел от Марии с намерением дома не ночевать. В ближайшем магазинчике он взял две бутылки "Забористого" и направился к Анатоль Максимовичу. Во-первых, потому что так и так собирался туда идти, а во-вторых, куда ему еще было податься на ночь глядя, да еще с расцарапанной физиономией. Он с расцарапанной физиономией на людях показываться не так чтоб очень любил. Не то что при отце.
Он пришел к отцу, и тот долго открывал ему двери, потому что был поздний вечер, а вечером Анатоль Максимович становился очень медлителен.
Отец спросил:
- Что тебе надо, сынок?
На что Тим ответил без утайки:
- Я пришел в гости. У меня две бутылки вина.
Тогда отец сказал:
- Заходи. Только есть у меня нет.
- Это ничего. Я поужинал, - ответил Тим.
И они сели за стол, и чокнулись, и сморщившись, сделали по маленькому глоточку. Но стоило им разговориться, как оказалось, что бутылки уже пустые.
Но это ничего, сказал отец, я сейчас сбегаю, и сбегал, а потом еще, и только после третьей очереди начался у них разговор, из тех, по которым так тосковал Тим, ругаясь со своей стервой или бешено перебирая ногами короткие улочки Поселка в поисках смысла жизни.
Если конкретнее, это был не разговор, а монолог отца, куда Тим изредка вкраплял сочувственные замечания. Отец рассказывал истории из своей прошлой жизни.
И хотя вся эта прошлая жизнь была втиснута в девять неполных лет странствий по Дальнему Космосу (в основном, по Крайнему Югу), историй у отца было невероятное множество. Тим с детства знал их все чуть ли не наизусть, но как ребенок любил слушать снова и снова. Отец тоже никогда не уставал их рассказывать. Он рассказывал их помногу, иногда с вариантами, а заканчивал Планетой Где Все Можно. То есть он нечасто добирался до рассказов об этой планете, но если уж добирался, то ничего другого уже не вспоминал.
- Ну что, теперь про ту парочку, что встретил на Экапамире?
- Нет. Вот ты давно не рассказывал про ту женщину, что упала.
Отец ласково улыбался и говорил:
- А-а-а.
Минуты на три он замолкал, заново переживая давно не существующие в жизни события. Затем поднимал удивленные глаза и начинал рассказывать.
Рассказ "Про Ту Женщину, Что Упала" Тим знал почти наизусть. Он даже все варианты рассказа хорошо знал. Война всегда привлекала его, казалась чем-то очень далеким и для условий Аккумуляторного Поселка просто немыслимым. Тиму всегда казалось, что рассказ этот объясняет не только сущность войны, но и сущность жизни, хотя в чем она, эта сущность, никогда точно сказать не мог - вроде как бы и точно объясняет, но не для него, не для Тима.
Отец был там в составе комконовского экспедиционного звена, которое официально в экапамирские конфликты не вмешивалось, а только вроде как пыталось проверить слухи о неопознанных летающих насекомых, которые могли оказаться Странниками. Неофициально Комкон помогал "рыжим" - совершенно непонятно почему. Хотя, если бы он помогал "семиконечникам", ясности бы это тоже не принесло - причины экапамирской войны со сроком давности уже около столетия, представляли собой невероятно запутанную смесь из вендетт, родовых разногласий, битв за власть, а также и битв против власти Метрополии, и выбрать из двух сторон ту, которую Метрополии следует поддержать, было невозможно.
Но все равно Комкон помогал "рыжим". В тот раз экспедиционное звено нанесло "семиконечникам" решающий удар, разогнало их войска по самым дальним закоулкам гиперпространства и последние несколько дней занималось чисткой территории.
Рассказ был очень простой. Отряд Анатоль Максимовича заблудился в снегах, потерял технику и выбирался к своим на подвернувшемся снегоходе (здесь отец каждый раз по-разному рассказывал о том, кому именно, как и какой ценой этот снегоход подвернулся). Утром они нарвались на засаду семиконечников. Те вышли перед снегоходом и - не иначе как с ума сошли - принялись стрелять в них из обыкновенных охотничьих автоматов. Отряд отца открыл по семиконечникам огонь из уставных скварков и семиконечники разбежались. Несколько человек побежали вправо, к зарослям змеиного дерева, а двое - влево, но тоже к зарослям змеиного дерева, потому что в тех краях Экапамира никаких других пейзажей, кроме снега и зарослей змеиного дерева, в наличии просто нет.
И они бы все убежали, потому что люди Анатоль Максимовича стреляли неохотно, да и потом из той парочки, что побежала влево, один семиконечник был женщиной. Это странно, что среди семиконечников оказалась женщина, но такая уж у Анатоль Максимовича была история, и теперь уже никак не узнать, почему это женщина в компанию семиконечников затесалась.
Люди Анатоль Максимовича не привыкли стрелять по женщинам, но именно ее они и подстрелили. Подстрелили нечаянно и не насмерть - пожгли ногу. Женщина упала и тогда тот, кто с ней убегал к змеиным зарослям, тоже остановился и даже подбежал к ней и склонившись, над ней стоял. И тогда все остальные семиконечники тоже остановились.
Они могли бы сто раз убежать, никто в них и стрелять бы не стал после того, как их женщине пожгли ногу, но они остановились и пошли к женщине. Там их и взяли.
- Мы подошли к ним, - рассказывал отец, - построили и быстренько расстреляли, потому что нам некогда было с ними возиться - нас ждали.
- Вот эта вот ваша простота расстрела! - говорил обычно Тим, если отец в своем рассказе благополучно до конца добирался.
Анатоль Максимович в этом месте всегда задумывался и с большим протестом возражал Тиму.
- У нас на них просто никакого времени не было, - говорил он.
На этот раз Анатоль Максимович добрался только до змеиных зарослей, стал рассказывать про них, а потом вообще перешел к другой истории - "Как Мой Помощник Отдавал Честь". Сбившись в середине и здесь - а это всегда бывало с Анатоль Максимовичем, он перескочил еще куда-то. После пяти-шести историй, так и не добравшись до Планеты, Где Все Можно, он стал меняться. У него сильно покраснела физиономия и это был первый признак того, что скоро начнется драка. Тогда Тим сказал:
- Пап, а, пап?
- Не перебивай, щенок! - ответил Анатоль Максимович голосом, очень от злобы запыханным. - Не видишь, я говорю!
- Ты послушай, пап, важно.
- Н-ну?
Анатоль Максимович поднял на него на него пару глаз, уже мутных и мало соображающих, посмотрел, словно прицелился, и рот при том перекособочил.
- Ты, пап, только, пожалуйста, не перебивай, - начал Тим голосом, напротив, до невозможности рассудительным. - Ты, пап, когда пьешь, под конец звереешь и никому от этого ничего приятного нет.
- А мне плевать на твои приятности, щенок! - веско возразил Анатоль Максимович.
- Пап, - сказал Тим, - Я вот что тебе предлагаю. Видишь таблетку?
Он протянул к нему ладонь, на которой лежала желтая такая горошина, очень похожая на подвыдохшийся аккумуляторный кристалл, которые вот уже пятьдесят, если не все сто, лет выпускает наша энергетическая промышленность. Но это, конечно, был не кристалл. Тим не позволил бы себе так подло шутить с собственным отцом.
Анатоль Максимович ударил Тима по ладони и таблетка покатилась по полу, пока не застряла в огромной щели.
- Ничего, - ответил на это Тим, - у меня еще есть.
- У него еще есть, - с угрозой в голосе сказал отец.
- Да ты послушай, я давно хочу тебе предложить. А то каждый раз обязательно нехорошо получается - мы так здорово всегда начинаем, а под конец обязательно деремся. Ну прямо закон природы. А таблетка эта - ты слушай, слушай, пожалуйста! - она не то чтобы там снотворная или успокоительная, она умиротворяющая. Она бешеного ханурга в ласкового котенка превратить может.
Тяга к непознанному всегда была свойственна Анатоль Максимовичу. Услышав предложение Тима, он на время позабыл гнев, потому что в нем проснулся исследователь.
Он тяжело наклонился над щелью и с интересом, на вид скептическим, стал таблетку разглядывать. Потом с сожалением вздохнул.
- Нет, ничего не получится, - сказал он, вздохнувши. - На меня таблетки не действуют. Чего только в жизни не перепробовал - все зря. Не берут они меня. Маленькие какие-то.
- Эта возьмет, - убеждал Тим. - Она еще сильней забирает, если человек выпил. Я знаю. Это в лечебницах на самых буйных испытывали. Креопаксин, слышал?
- Нет, не слышал, - признался Анатоль Максимович сыну. - И что? Что дальше-то будет?
- А дальше, - сказал Тим, - ты такую таблеточку принимаешь, как только злобу в себе почувствуешь. Даже для верности две возьми. Ты их глотаешь и мы мирно продолжаем нашу с тобой беседу. И тебе хорошо, и мне.
- Ну-ка? - сказал Анатоль Максимович. - Дай-ка попробовать.
Он уже совсем забыл о том, что в нынешнем своем состоянии должен злиться. В глазах, сквозь пьяную бычью тупость, просверкнул интерес. Ребенку показали игрушку, подумал Тим злобно, потому что он тоже опьянел и потому что он был сын своего отца.
Анатоль Максимович подержал таблетки на громадной красной ладони, слизнул их и задумчиво проглотил.
- Не горько, - сказал он и запил стаканом вина.
Снова потянулся мирный, такой любимый Тимом, треп.
Через полчаса они подрались, потому что Тим уж слишком назойливо приставал к отцу с одним и тем же идиотским вопросом: "Ну, как? Что чувствуешь?".
Они подрались и Тим ушел, безобразно ругаясь. А отец его еще долго бродил по темной квартире, заросшей волокнами грязи. Он непрерывно что-то шептал себе под нос, и жестикулировал, и утыкался лбом в холодное стекло, за которым тянулись однообразные серые постройки жилого квартала.
Потом, ближе к утру, он позвонил Тиму, а тот чертыхался спросонья и слышно было, как шипит его стерва.
И разговор дурацкий вышел какой-то, нескладный. Анатоль Максимович так и не понял, зачем звонил. У него жутко болела голова и во всем теле чувствовалась непроходящая мерзость. Он просто позвонил и все. Потому что снял трубку. А Тим расчувствовался.
- Я чего звоню, - придумал наконец Анатоль Максимович. - Ты третьего придешь? День рождения все-таки.
- Конечно, пап, - сказал Тим и подумал, что раньше после драки они по неделе не разговаривали.
Он лег в постель к своей стерве и стерва прижалась к нему доверчиво, и моментально уснула, и неудобно было лежать, и минут через пять он сказал, выпрастывая из-под нее руку:
- Сдай назад. Спокойной ночи.
- Идиот, - пробормотала она, не раскрывая глаз. - Какая ночь? Утро!

* * *
- Боб! - сказал Тим Бобу Исаковичу, когда они встретились на задах Аккумуляторной Батареи для ежедневного дружеского времяпрепровождения. - Ты не знаешь, где вегикел хороший достать?
- А чего его доставать? - невпопад хохоча, ответил ему Боб Исакович. - Ты его сделай. Вон же мастерские у нас, и инструмент всякий, и материалу навалом. Если у кого золотые руки, за день смастерить можно.
При словах "золотые руки" он захохотал особенно неприятным хохотом.
- Я чувствую, - обиженно сказал Тим, - что ты давно по морде не получал. И очень об том тоскуешь. Я так чувствую, Боб.
- Нет, - возразил ему Боб Исакович. - Ты ошибаешься, Тим. Я по морде получал только позавчера. Причем от тебя. Мне не кажется, что это было давно.
И добавил, чтобы переменить тему на менее неприятную:
- А зачем тебе вегикел, Тим?
- Понимаешь, третьего у отца день рождения. Мне ему подарок хочется подарить. И я вот что придумал. Он все время вспоминает то время, когда был дальним пердуном. Он тоскует, понимаешь? Ностальгия у него.
- Что ж не понять? Ностальгия, она...
- У него только одна мечта - полеты. Они ему все эти годы по ночам снятся. Это такая заразная штука, что не дай бог.
Чего Боб Исакович не мог понять совершенно, так это того, что кому-то и в самом деле могут нравиться космические вояжи. Опыт перелетов у него был исключительно небольшой, но исключительно неприятный.
- Полеты снятся, надо же! - сказал он Тиму. - А другие кошмары ему не снятся? Ведь от полетов блюют, ты разве не знаешь? Когда невесомость и особенно когда переход. Там только и делают, что блюют, а больше ни на что времени не остается. То еще удовольствие. И вообще, чего я никогда не слышал, так это чтобы блевание заразным было.
- Ты смеешься моим словам, Боб, потому что морда у тебя все-таки чешется, - миролюбиво заметил Тим. - Я ведь не про такие вегикелы говорю, на каких у нас к девкам на соседнюю станцию скачут, я про настоящие, для дальних полетов. Чтобы к звездам другим и всякое такое.
- Тоже мне звездонавт-звездопроходец нашелся, - начал было Боб Исакович, но вовремя остановился, заметив, что у Тима взгляд стал нехорош.
- А хочешь, новый анекдот расскажу? - предложил он Тиму взамен своих чисто дружеских издевательств.
- Я анекдотов не люблю с детства, - ответил ему на это предложение Тим. - Но из вежливости выслушать соглашусь. Может быть, это хотя бы на время избавит от мучающих меня проблем.
- Ну так слушай. Встречаются два комконовца и заспорили, кто умнее. Один говорит: "Я умнее". Другой отвечает: "А я дурак". А первый вздыхает и говорит: "Ты выиграл". А?
- И вот так вся наша жизнь, - мрачно подрезюмировал Тим, по инерции подражая одному их общему знакомому, Просперу Маурисовичу, который каждый анекдот Тима этими именно словами каждый раз завершал. - Но это не поможет решить мне мою проблему. Мне хотя бы совет от тебя получить, Боб.
- Вегикел, говоришь, достать? Это подумать надо. Чтоб, значит, совет настоящий дать.
Совет-то у него был, но с подначкой, а подначивать Тима еще раз Бобу Исаковичу к тому времени расхотелось. У него так и чесался язык сказать, что на ближайших к Поселку парсеках дальние вегикелы имеются только у Комкона, и можно было превосходную шутку отчебучить, даже интересный анекдот рассказать, - нет, правда, так и чесался язык. Но Боб Исакович решил промолчать. Он слишком хорошо знал характер своего буйного друга.
- Так что ты думаешь, Боб? - настойчиво переспросил Тим. - Что ты думаешь насчет того, где мне такой вегикел отцу в подарок достать?
- Я думаю, - совершенно серьезно ответил ему Боб Исакович, - что дальний вегикел для подарка отцу тебе не достать нигде. И космодром не достать. И даже еще одну Аккумуляторную Станцию, пропади она пропадом. Такие подарки президенты друг другу делают. Или короли. А папочка твой - ты извини, конечно, но он совсем не король. Даже близко до короля не дотягивает.
Тим внимательно посмотрел Бобу Исаковичу в глаза, задумчиво пожевал нижнюю губу, не чокаясь сделал пару глотков "Забористого" и только тогда подвел итог разговору.
- Вот здесь ты ошибаешься, Боб, - сказал он Бобу Исаковичу. - Папке моему подойдет только королевский подарок.
И приготовился выслушивать возражения.
* * *
Первым делом Тим пошел по официальным каналам.
По ним он пришел к Просперу Маурисовичу Кандалыку, Эксклюзивному Представителю Комкона-95 В Аккумуляторной Станции И Ее Окрестностях.
Тим ему сказал:
- Проспер!
- А! - ответил Проспер Маурисович, занятый поверх головы своими комконовскими делами.
- Проспер, слушай меня внимательно!
- Ну? - ответил Проспер Маурисович.
- Ты мне должен помочь.
- Ага. Так? - сказал Проспер Маурисович и проявил заинтересованность. Он подумал, что Тим, хороший в принципе мужик, хотя и буйноватый маленько, сейчас изъявит желание быть секретным осведомителем. У Проспера Маурисовича даже появилось радостное предвкушение, потому что у него очень мало было секретных осведомителей, совсем мало, ну просто ни одного, и за это его ругали. Если Тим захотел хотел стать осведомителем, то Проспер Маурисович запросто ему в этом сможет помочь.
- Проспер, смех смехом, но мне нужен вегикел.
Ага, подумал Проспер Маурисович, немного разочарованный, но надежды не потерявший. Потребность. Уловка 0003.
- Так-так-так-так-так! - заинтересованно отреагировал он и перегнулся через стол, чтобы показать Тиму, как сочувствует Тиму в его вегикелопотребности. - Значит, вегикел.
- Я хочу у тебя спросить, - продолжал Тим, - какие для этого бумажки надо заполнить. Быстрей, пожалуйста, а то я спешу.
- Ну, что ж, - сказал Проспер Маурисович, радостно потирая руки. - Бумажки, конечно, придется позаполнять. Не без того. Это ты правильно, что ко мне пришел. Без меня тебе туго пришлось бы с этими самыми бумажками. Пиши.
Он начал диктовать, а Тим - изумленно записывать. Но когда они дошли до формы номер триста сорок семь, среди них произошло столкновение.
- Тебе какой вегикел хочется, мастер? - спросил Проспер Маурисович. - Если простенький попрыгунчик, тогда одно дело. Если полупаром для безвоздушки - тогда дело совсем другое. Тут всякие трудности могут встретиться.
Про себя Проспер Маурисович одновременно подумал, что вот сейчас я его огорошу предложением облегчить всю эту бумажную волокиту.
Тим между тем отложил свое мемо и, желая выразить отрицание, покачал головой.
- Мне, Проспер, нужен вегикел самый настоящий, а не какое-нибудь фуфло. Не обязательно новый. Но чтоб непременно для звездонавтики. Для дальних перелетов. Полупаром я и без бумажек достану. О попрыгунчике уже не говоря вовсе. Мне вообще-то вегикел нужен такого примерно типа, на которых отец ходил.
- Ах, отец... - саркастически проиронизировал Проспер.
- Я, понимаешь ли, отцу своему хочу подарить вегикел. На день рождения. У него день рождения скоро и я хочу сделать ему подарок. А ему вегикелы эти самые чуть не каждый день снятся. Вот я и хочу вегикел ему подарить, чтоб он не мучился и к звездам своим, когда захочет, мог смотаться без затруднений. Он у меня пилотом раньше работал. На таких вегикелах. В Комконе, между прочим.
Наступила пауза, во время которой Тим скромно ожидал продолжения диктовки, а Проспер Маурисович в изумлении жутко моргал.
- Шутки шутим, мастер? - проморгавшись, грозно спросил он.
Тим изобразил недоумение.
- Шуточки, значит? Над официальным лицом?
Из всего огромного кадастра преступлений против безопасности человечества, на которые вот уже пятнадцать лет охотился этот невысокий, но ужасно прочно скроенный человек, больше всего он ненавидел шуткошучение. Даже самый слабый намек на несерьезность к своему ведомству он немедленно пресекал, жалея, что не имеет возможности тут же применить к преступнику высшую меру космической безопасности. Мир устроен несправедливо - так считал Проспер Маурисович Кандалык.
- Какие шутки, Проспер Маурисович? - возмутился Тим, хорошо знакомый с его отношением к юмору. - Я на полном серьезе!
- Я тебя слушать, Тим, совсем не хочу, - ответил ему Проспер Маурисович и отрицательно при этом покачал головой. - У меня такого желания нет и быть никогда не может, потому что хватит мне и тех неприятностей, которые ты навлек. Тем более насчет вегикела. Комкон - это тебе не транспортный отдел. Ты насчет вегикела туда обращайся. Все. До свидания, Тим.
- Я почему тебя спрашиваю насчет вегикела, - как бы и не услышав, что ему сказано "до свидания", продолжал Тим. - Я тебя потому насчет вегикела спрашиваю, что вроде как бы и некуда мне больше обращаться насчет вегикела, кроме Комкона. Если бы у нас был транспортный отдел, я бы в транспортный отдел никогда бы не пошел насчет вегикела, потому что у них вегикела не допросишься. Но транспортного отдела у нас нет, поэтому я пришел к тебе. Помоги мне насчет вегикела, Проспер! Очень нужно.
- Нет, - решительно заявил Проспер Маурисович. - Извини меня, Тим, но нет. И еще раз нет.
- Но почему? - стал интересоваться Тим. - Вон у вас сколько вегикелов на Ла Гланде. И никто никогда ими не пользуется. Я же знаю, ты можешь. Объясни мне, почему ты не хочешь помочь мне насчет вегикела? Разве я тебя хоть раз подводил?
- Нет, - ответил Проспер тем же решительным тоном. - Ты меня подводил не раз.
- Зря ты намекаешь, Проспер, на ту историю с прожекторами, - с обидой в голосе упрекнул его Тим. - Мне это даже обидно.
- Я намекаю на ту историю совсем не зря, - сказал Проспер Маурисович. - Я вообще-то думаю, что от этой истории с прожекторами обидно должно быть мне. А не тебе. И если ты, Тим, обижаешься на это, тогда извини. Я ничем не могу тебе помочь. И не очень хочу, потому что работа у меня ответственная, а ты дикий и безответственный человек. Я хочу, чтобы ты понял мою позицию, Тим.
Воспоминание об истории с прожекторами, когда Проспер Маурисович, а вместе с ним в его лице и весь Комкон были выставлены в глупом свете, расстроило Эксклюзивного Представителя, поэтому он несколько времени молчал и смотрел на Тима подозрительными глазами. Посмотрев, он объяснил Тиму свою позицию с помощью таких слов:
- Вас вон сколько, а я один. И ты меня не отвлекай всяческой глупостью своей. Ты меня оставь в покое, мастер, со своими хулиганскими предложениями, а то у меня работы - вот по сю пору.
С этими словами Проспер, желая проиллюстрировать, сколько у него работы, крепко ударил внутренним ребром ладони по своему могучему лбу, вреда которому не нанес. Потом он крякнул, подчеркивая невообразимую полноту дел, и еще раз крякнул, выражая негодование, наклонил голову и очень внимательно стал рассматривать чистую поверхность стола.
Тим с полным уважением присел на краешек стула. В тишине он просидел так минут пять, не меньше. Он все это время не отводил глаз от Проспера Маурисовича, ушедшего с головой в работу. После чего осторожно вздохнул.
Проспер Маурисович продолжал изучать стол. Насупив брови, подозрительно поджав губы, он что-то такое свое обдумывал, неподвижный, как скала.
Тогда Тим легонько кашлянул и сказал:
- А вообще-то как у тебя, Проспер Маурисович?
- А? - Проспер Маурисович поднял на него свой взгляд и сердито двинул своими бровями, выражая удивление, что Тим еще не ушел.
- Я говорю, жизнь как? С детишками твоими сейчас что? Наверно, выросли?
Проспер Маурисович кратко подумал, кивнул и, загибая пальцы, перечислил:
- Остолопы. Негодяи. Лентяи. Бездельники. И хулиганье паршивое. Даже хуже тебя.
- Природа отдыхает на детях гениев, - понимающе сказал Тим.
- Точно! Еще вопросы есть?
- Не болеют?
- А что им сде...
Проспер Маурисович тут осекся. Страшное подозрение сощурило ему глаза до тонюсеньких, злобно поблескивающих черточек.
- Нет, ты все-таки надо мной шутишь, - тихо, но с выражением произнес он. - Ты надо мной опять издеваешься, над моими детьми издеваешься, а больше всего ты издеваешься над Комконом. И вот я сейчас займусь, Тим, твоим персональным делом.
На угрозу эту Тим не обратил никакого внимания, потому что ну кто же будет обращать внимание на угрозы Проспера Кандалыка. Но он обиделся и тут же об этом заявил вслух.
- Ты меня обидел, Проспер, - сказал он невесело. - Ты обвинил меня в том, что я могу над детьми издеваться, пусть даже и твоими детьми. Вот, оказывается, как ты обо мне думаешь. Не знал я, Проспер, что обо мне так подумать можно.
Проспер Маурисович, человек, обычно со своего мнения не сбиваемый, вдруг ни с того, ни с сего почувствовал себя виноватым и по этому поводу тут же тихонько крякнул. Он, конечно, совсем никакого не подал виду, что чувствует себя виноватым, он даже наоборот, сам посмотрел на Тима вполне обвиняющим взглядом, но Тима обвиняющим взглядом не прошибешь, Тим вовсе никаких обвиняющих взглядов и не заметил, вот еще!
- И ведь ты сам, Проспер, над детьми смеяться можешь. - сказал он наоборот. - Вот что обидно.
- Как это? - удивился Проспер Маурисович. - Почему это?
- Ты надо мной смеешься, Проспер, надо мною ты, Проспер, издеваешься. Потому что для моего отца я дите, а ты мои сыновние чувства, например, к тому же отцу, высмеиваешь и не хочешь мне помочь для отца на день его рождения подарок достойный приобрести.
- Да приобретай ты какие угодно подарки своему сран... своему отцу на его день рождения! - возмущенно возразил на это Проспер Маурисович. - Я-то здесь причем? Я, что ли, должен ему подарки дарить в виде незаконных действий против самой главной организации, которая только есть в Ареале? То есть, если ты научных слов не понимаешь, почему это я, Тим, должен все предписанные мне предписания нарушить и тем самым поставить крест на моей автобиографии из-за того только, что ты захотел ему подарочек невозможный преподнести и меня в это дело втягиваешь?
- Ты, Проспер, лукавишь, и я это очень даже хорошо понимаю, - тем же невеселым тоном продолжал Тим. - Я уж не говорю о том, как твой Комкон в твоем лице, в этой твоей тусклой физиономии, обращается со своим верным пилотом, который столько...
- Как он, скажи мне, Тим! - возопил возмущенный Проспер Маурисович донельзя, - Ты лучше вот это скажи: Как он сам с нашим Комконом обращается?!!! Как он его подвел в той истории, из-за которой...
- ...который столько сделал для Комкона, - продолжал не слушая Тим, - который все ему отдал, и теперь заброшен в самый глухой угол нашей славной Галактики, чтобы здесь бесполезно для других и для себя тоже проживать остаток своего несправедливо пенсионного возраста. Тогда как.
- Что "тогда как"? Ну что, ну что "тогда как"? Что ты этой странной конструкцией хочешь сказать Комкону в моем лице? - в ответ ему Проспер Маурисович поспешил воскликнуть.
- Вот именно что тогда как, - ответил ему Тим. - Я ведь не повышения для него прошу, не восстановления его в звании пилота, которое так несправедливо у него отняли. Простой вегикел для звездонавтов, ничего больше. Вегикел, которых на твоем, Проспер, попечении штук триста на Ла Гланде без всякого дела стоит. И которые, в сущности, никому не нужные, всеми забытые, отбывают на Ла Гланде такое же тюремное заключение, что и отец у нас, на Аккумуляторной Станции.
Проспер с силой шлепнул по столу своей мощной ладонью.
- Хватит, Тим! Я просто не имею такого права - распоряжаться стратегическими резервами на Ла Гланде. И нечего тут! Совсем уже!
- Он не имеет права, - с горьким сожалением констатировал Тим. - У него триста штук ржавеющих вегикелов, а он не имеет права. Спасибо, Проспер. А я тебе еще с прожекторами помогал. Хотя и не имел права.
- Насчет прожекторов, Тим, ты бы помолчал!
- Молчу, Проспер, молчу. Тим Камеррер не из тех, кто на каждом углу кричит о своих добрых делах. Он не требует благодарности. Он на нее молча надеется.
- Тим, если ты еще раз об этих прожекторах...
- Благодарности он не ждет. Он - наивный человек! - ждет, что люди тоже пойдут ему навстречу. Он еще молод и потому верит в людей. Он до сих пор лелеет, что если у кого-то завалялось триста штук ржавых, старых, никому не нужных вегикелов, то уж один-то ему уступят, чтобы он смог сделать достойный подарок своему отцу, когда у того случится день рождения. Если б дни рождения каждый день случались, тогда понятно. Но они бывают за год практически только раз. Тим немногого просит. Но если ему отказывают, он уходит. Он просто сам берет тогда то, что ему нужно. До свидания, Проспер Маурисович! Представляй свой Комкон получше и поэксклюзивней. А от меня послушай - не ожидал я, честное слово, не ожидал.
- Вот-вот, до свидания!
- Когда твоим детям, Проспер Маурисович, понадобится вегикел, пусть они приходят ко мне. А к тебе пусть они за вегикелом не приходят. Пустое это дело - к тебе за вегикелом приходить.
Просперу Маурисовичу стало отчего-то не по себе. Он даже крякнул от смущения и подумал: "Что это я, в самом деле? Разве не прав я, отказывая Тиму в его сумасшедшей просьбе?"
Вслух же он произнес:
- Я тебе не советую, Тим, при мне свои преступные намеренья обнажать. Ты не имеешь никакого права предписания нарушать и...
- Предписания! - горько засмеялся Тим. - Предписания! О-хо-хо. Вот до каких взаимоотношений дожили мы у себя в Поселке. Личная дружба, взаимоподдержка, взаимовыручка, взаимопомощь, взаимопонимание - все это ничто перед предписаниями от людей, которых мы никогда в жизни не увидим и которым никакого дела до нас нет. До свидания, Проспер, я пошел на Ла Гланду. Хотя, посмотрев на тебя, я уже и не надеюсь, что меня там поймут.
- Конечно, тебя там не поймут. С тобой даже и разговаривать не будут. Там люди не для того, чтобы понимать, а для того, чтобы вегикелы охранять, которые ты у Комкона разграбить хочешь.
- Так ведь ты же официально-то не даешь! У тебя на каждый вегикел по тысяче предписаний предписано, у тебя только одного нету предписания, по которому друзьям помогать предписывается. Да и сам ты, получается, не человек, а предписание. Так что давай, Проспер, беги, сообщай, что я на Ла Гланду собрался за подарком бывшему сотруднику Комкона. У тебя же и такое предписание есть, чтоб сразу сообщать. А то чего доброго поругают. Беги. А я пошел.
Совсем нехорошо стало Просперу Маурисовичу Кандалыку, когда он подумал, что с ним в Поселке сделают, если он и впрямь сообщит.
- Я-то промолчу, Тим, я-то человек, а вот ты меня подведешь, как тогда с прожекторами подвел, - заговорил он жалобным и одновременно укоризненным тоном. - Я-то что, а вот ведь ты не подумав полезешь, а там охрана, тебе же потом неприятности будут. Как ты этого не понимаешь, дурак ты, дурак! Ох и дурак! Остолоп и обормот! И другие за тебя пострадают.
Тим подошел к двери и взялся за ее ручку.
- Ну, до свидания я уже тебе говорил, так что до свидания, Проспер. Беги, сообщай.
- Да не собираюсь я сообщать! - взмолился Проспер Маурисович. - Я сообщать, Тим, никуда о тебе не собираюсь. Я о Странниках сообщать должен. И о странных событиях, которые они там у себя расшифруют и прикинут, просто это странное событие или не просто, а связано с ихними, Странническими поползновениями на наш Космос. А так - ни Странников, ни странного события - ты всегда так себя ведешь, для меня это давно не странно, еще с той с прожекторами истории. Вот если другие сообщат, которым странно покажется, что кто-то там на комконовский вегикловый парк руку поднял, вот тут они сгоряча и неправильно расшифровать могут. Ты понял? Тебя ведь без совета, без помощи, без поддержки и взаимовыручки никак на Ла Гланду отпускать нельзя. Ты не спеши, подумай, Тим, ты, может, что-нибудь другое отцу придумаешь подарить, а?
- Нет, - ответил ему Тим, по-прежнему за ручку двери держась. - Я подарок уже выбрал. И не надо мне от тебя никакой взаимопомощи, раз ты так. Сам как-нибудь. А ты со своей взаимовыручкой, Проспер Маурисович, ко мне больше не суйся. Обидел ты меня. И разочаровал. Вот так-то!
- Я насчет взаимовыручки всегда тебе рад, Тим. - с сожалением, но очень решительно ответил ему на это Проспер Маурисович. - Я хочу, чтобы ты это себе запомнил. Но я никогда не буду оказывать тебе помощь в незаконном присвоении собственности Комкона, Эксклюзивным Представителем которого я здесь являюсь. Особенно после той истории с прожекторами. Так и запомни, Тим. Никогда!
- Ах, так? Тогда я тоже тебе кое-что скажу, Проспер Маурисович. Ты тоже можешь ко мне насчет взаимовыручки обращаться - Тим Камеррер не из тех, кто будет помнить обиды, когда его взаимовыручка вдруг понадобится. Но ты меня даже и не проси, чтобы я тебя попросил насчет взаимопомощи на Ла Гланде. Не попрошу. Что угодно - только не это. Потому что, повторю тебе, я разочарован и обижен. Я от тебя такого отношения вовсе не ожидал. До свидания, Проспер Маурисович!
С этими словами Тим вышел и оставил Проспера Маурисовича в одиночестве и с горечью в сердце.
* * *
- Ты куда это собрался на ночь глядя? - спросила стерва Мария, глядя на Тима, размякшего в кресле перед телевизором.
Тим для начала размяк еще больше, но потом взъерепенился.
- Вот это "это", - конфликтным голосом сказал он. - Ты почему сказала "это"? У тебя никаких прав на это "это" нет и не может быть. Спросила бы как все люди, куда, мол, идешь, милый, не надо ли чем помочь? Сравни: "Ты куда собрался?" (нежным, хотя и удивительно противным фальцетом). Или вот так: "Ты куда - ЭТО - собрался?" (гадким басом).
- Я тебе вопрос задала, бабник (слово "бабник" Мария как всегда выплевывала с большим упором на первую букву "б"). Куда это ты намылился? Ты куда сопла-то начистил, чудовище несуразное?
Тим поначалу решил защитить свое достоинство и высказать стерве все, чего ее поведение заслуживает, но потом вспомнил, что времени мало и решил демонстративно ее выпад насчет "бабника" и "чудовища" проигнорировать.
- ЭТО! - сказал он, как бы думая вслух. - Нет, ну надо же - ЭТО. Сидит себе человек, программу интересную смотрит, вечер на Территории, устал - а ему говорят "ЭТО"! Человек сидит себе и смотрит интересную программу. И никого не трогает. И вообще-то думает отдохнуть и поспать. А в это время, его самый родной человек, вместо того, чтобы...
В этот момент самый его родной человек выключил телевизор с программой примерно годовой давности и заорал:
- Я, конечно, дура и я, конечно, не понимаю! Он куда-то намылился, а дуре можно и не говорить ничего! Весь поселок шу-шу-шу, и на меня с жалостью смотрит...
- С жалостью, - наливаясь гневом, повторил Тим. - Это интересно. Скажи мне, Мария, кто конкретно смотрит на тебя с жалостью?
Мария не очень любила, когда Тим наливается гневом, поэтому немножко сдала назад.
- Ну, может, не с жалостью, может, просто осторожничают, но все равно смотрят.
Тим встал.
- Мария, - произнес он, - прекрати свои претензии и выслушай меня внимательно. Я сейчас уйду, потому что мне надо. Мы с тобой иногда не очень мирно живем, но я хотел, чтобы ты знала, Мария: никакая женщина здесь не замешана. Знай, Мария, мы, Камерреры, своим женам первые пять лет никогда не изменяем. А то, что потом, зависит от них - такова наша человеческая природа Камерреров. Так мы приучены. И если кто-нибудь что-нибудь где-нибудь когда-нибудь (в течение пяти лет) тебе скажет, что, мол, Тим, Мария, от тебя гуляет, ты можешь спокойно расцарапать его мерзкую рожу.
- Не беспокойся, - ответила ему Мария, ничуть не сбавив обвиняющего тона в нотках своего голоса. - Уже. Разодрала так, что два дня рожу свою поганую наращивать будет. И все из-за тебя, бабник поганый!
На что Тим понимающе пожал бровями и начал собираться к ночному путешествию на Ла Гланду.
Посмотрев на то, как собирается Тим, и попрожигав его вот уж поистине прожигающим взглядом, Мария сказала:
- Это что-то серьезное. Я с тобой. И только попробуй.
Тим попробовал. Потом пожал на это плечами и на улице повторил попытку:
- Тебе говорено дома сидеть?
Мария со злостью промолчала.
Тим остановился и стал прикидывать, как бы все-таки от нее отвязаться. Не то чтобы он не понимал, что от Марии, если уж у нее вступило, отвязаться невозможно. Он прекрасно все понимал, не первый (хоть и не пятый) год вместе. Но Тиму очень не хотелось тратить время на споры с человеком, с которым очень трудно спорить. Он совсем не хотел ввязываться в серьезную драку, когда такое дело. Он поэтому возмутился и сказал:
- Мария!
- Ха! - ответила жвна.
Он еще сильнее сказал:
- Мари-ия!
И после того, как Мария на него посмотрела, Тим неожиданно подумал, да пусть ее, потому что ее это тоже касается. Если не получится. Ему только очень не хотелось сдаваться перед женщиной. Пусть даже это Мария. Он поэтому сделал вид, что навязывает ей ее же решение.
- Иди за мной, - приказал он.
И опять Мария ответила:
- Ха!
И выплюнула напоследок:
- Бабник!
Тим задумчиво оглядел жену.
- Мария, - убеждающим голосом начал он. - Я даже совсем никакого внимания не буду обращать на твой несправедливый упрек. Он глуп. Мне очень не хочется, Мария, чтобы люди тыкали в меня пальцем и говорили: "Вот идет человек, жена которого глупа и несправедлива". Мне придется заставлять их молчать, но у меня время никакого нету на это. Я вынужден взять тебя с собой, Мария, чтобы люди не видели, как ты глупа. А теперь иди за мной и постарайся мне не мешать.
После этих слов Тим благостно улыбнулся своей самой внутренней улыбкой, увидев, как яростно перекосилось у Марии лицо.
Мария, как хорошо известно в Поселке, очень не любит, когда ей приказывают. Еще меньше она любит, когда ей приказывает ее муж Тим. Но ей совсем не хотелось оставаться дома только потому, что Тим приказал ей за собой следовать. Мария оказалась разрываема между желанием идти и не уходить. Вот почему так яростно перекосилось у Марии лицо.
- Ты думаешь, я не понимаю, - спустя погодя сказала она Тиму. - Ты думаешь, я полная дура и совсем понять не могу, что ты это нарочно мне так приказал. Он мне, видите ли, приказал. Он мне, видите ли, велел. Рабыню бессловессную из меня строит. Нет уж, бабник, не надейся. Куда ты, туда и я.
- Я именно это тебе и сказал делать, Мария. - несколько разочарованно ответил ей Тим. - Я очень рад, что ты не хочешь со мной спорить. Иди за мной, а то я начинаю опаздывать.
- Ха! - презрительно сказала Мария и быстрым шагом последовала за своим мужем. Она опасалась подвоха и решила сделать все, чтобы по пути муж от нее не убежал, как уже бывало.
Но Тим убегать не собирался. Решив свои семейные взаимоотношения, он пошел дальше, на стерву никакого внимания больше не обращая.
Скоро они пришли к дому, где их ждали Проспер Маурисович, Боб Исакович и Аскольд Мораторья, плюгавенький мужичишко с огромным носом, который к компании Тима прибился по своей собственной инициативе, как только услышал о его желании немножко подразграбить Ла Гланду.
- Тебе же сказано, отвали! - заявил Тим Мораторье, как только его увидел. - Нечего тебе делать на Ла Гланде, еще напортачишь чего-нибудь.
- На какой это Ла Гланде? - грозно спросила Мария, единственная из всего Поселка не знающая о планах Тима. - Ты что, вправду собрался на Ла Гланду? Что ты там забыл на Ла Гланде, спрашиваю я тебя?
- Подожди, Мария, - остановил ее Тим. - Мне надо поговорить с моим другом Аскольдом. И я тебя предупреждаю - я не хочу слушать, что ты думаешь об Аскольде. Мы договорились, Мария?
Мария замолчала, сказав глазами, что она думает об Аскольде, и Аскольд подумал было оскорбиться на ее взгляд, но оказалось, что у него нет на это никакого времени, потому что Тим действительно захотел с Аскольдом поговорить.
- Аскольд, - сказал он. - У меня мало времени и я не хочу ввязываться с тобой в разговоры, я просто хочу сказать, что шел бы ты домой, и добавлю, что ты мне помешаешь там, куда я собираюсь.
- Чем это я помешаю тебе на Ла Гланде? - спросил Аскольд.
- Я ничего о Ла Гланде не говорил, - отрицательно сказал Тим. - Я держу в секрете то место, куда сейчас собираюсь. Нечего тебе на Ла Гланде делать, вот что я тебе скажу.
- Я тебе не только не помешаю, а, даже наоборот, смогу помочь разными плодотворными идеями. Которых у меня много. Ты ведь знаешь, Тим!
- Знаю, - ответил Тим. - И поэтому не беру. Хватит с меня истории с прожекторами.
- Вот оно, значит, что, - выразительно сказал Проспер, глядя на Аскольда многообещающими глазами. - Так вот оно, значит, как.
- Тим! - сказал Аскольд.
- Эй! - сказала Мария. - Что ты потерял на Ла Гланде? В чем звключается твоя цель?
И одновременно к Тиму обратился Проспер:
- Тим, так вот оно, значит, почему? Я правильно понимаю?
Но Тим никому не ответил. Он быстрыми шагами направился к окраине Поселка, где на Большом Пустыре его уже ожидал заранее пригнанный полупаром "Сиверия".
Почти все окна в жилом квартале были погашены и Тим по пути несколько раз оборачивался к друзьям, подавая им знаки, чтобы они потише топали. За Тимом, не отставая ни на шаг, бежала на цыпочках встревоженная Мария.
- Моя цель, Мария, - сказал ей Тим на ходу, - заключается в том, чтобы по-тихому сделать одно секретное дело, которое тебя не касается. Поэтому, Мария, очень я тебя попрошу - пожалуйста, без этих твоих.
На что Мария зловещим шепотом ему на ходу отвечала, несколько запыхавшись:
- Вот домой вернемся, тогда я тебе устрою. Это надо же - он чего-то на Ла Гланде забыл! Нет, а? Да еще какую компанию с собой потянул! У нас что, нет в Поселке нормальных людей? Нет, а? - он с собой на Ла Гланду такую компанию потянул. Да еще смеет жене молчать, в чем заключается его цель. Нет, а?
Большой Пустырь, место тайных встреч всех влюбленных Аккумуляторного Поселка, встретил их полной тишиной. То и дело натыкаясь на заблаговременно разбитые фонари, Тим добрался, наконец, до старинного, еще безатмосферных времен, бункера и толкнул тяжелую дверь.
В лицо ему ударил яркий свет, раздались приветственные восклицания и Тим, к своему удивлению и неудовольствию, увидел внутри бункера большую группу своих знакомых, а также их родственников.
- Здравствуй, Тим, дорогой, желаем тебе удачного путешествия! - хором сказали ему знакомые и их родственники, размахивая при этом бутылками и руками.
- Так он пьянствовать здесь собрался! - заключила Мария, по инерции произнеся фразу зловещим шепотом.
- Нет, - ответил Тим, разглядывая знакомых и их родствеников. - Я здесь собрался не пьянствовать. Я это дело запланировал на потом. Я совсем не понимаю, зачем собрались здесь все эти люди и почему они приветствуют меня этими бутылками и руками?
- Мы провожаем тебя на Ла Гланду, где ты хочешь раздобыть межзвездный вегикел для подарка своему отцу на его день рождения, - ответили знакомые и их родственники уже не хором. - Это благородно с твоей стороны и мы собрались здесь, чтобы пожелать тебе удачи в намеченом на сегодня мероприятии.
- Вегикел? - не веря своим ушам, переспросила Мария. В подарок этому... Целый вегикел на день рождения?!
Не обращая внимания на супругу, Тим повернулся к сопровождающим его Бобу Исаковичу, Просперу Маурисовичу и Аскольду Мораторье и укоризненно им заметил:
- Я, между прочим, просил вас держать мои планы в тайне. Я вам доверял, а вы меня подвели. Мне горько, что мои друзья так меня подвели.
На что знакомые и их родственники тут же Тима и успокоили.
- Мы никому не скажем! - пообещали они.
- Кому это "никому" вы не скажете? - с отчаянием в голосе спросил их Тим. - Кто этот "никто", который о моих секретных планах не знает?
Немножко подумав, знакомые и их родственники ответили ему так:
- Мы, во-первых, ничего не скажем от твоих планах Анатоль Максимовичу, твоему отцу, для которого ты хочешь приобрести такой замечательный подарок ко дню его рождения. Мы немножко подумали и решили, что пусть это будет сюрприз для Анатоль Максимовича. Мы также ничего не скажем о твоих планах представителям Комкона, в чьем оперативном ведении находятся межзвездные вегикелы, хранящиеся на Ла Гланде и прочих, нам неизвестных, местах. Никому, кроме, конечно, Проспера Маурисовича Кандалыка, которого ты сам же, Тим, в свои планы и посвятил.
- Это каким же представителям Комкона вы не скажете о моих планах, - все с тем же отчаянием в голосе спросил их Тим, - если, кроме Проспера, никаких представителей Комкона в Поселке нет?
- Да, - тут же подтвердил Проспер, - я есть Эксклюзивный Представитель Комкона на Аккумуляторной станции, о чем неоднократно ставил в известность. Других здесь, к сожалению, действительно нет.
- Вот мы и тем более не скажем, раз их нет, - ответили Тиму знакомые и их родственники.
С этими словами они расступились и Тим с непрекращающимся отчаянием в голосе увидел украшенный цветами полупаром "Сиверия". Наступила пора прощаться.
Но тут прощанию помешала жена Аскольда по имени Эсмеральда Иосиповна, не успевшая из-за домашних дел к торжественной части. Эсмеральда считалась в Поселке очень любящей и очень заботливой женой. Аскольду часто говорили о том, как ему повезло с Эсмеральдой. Аскольд, впрочем, считал, что заботливая она немножечко чересчур.
Эсмеральда прибежала в очень взволнованном состоянии и тут же обратилась к Аскольду с просьбой остаться дома. На что Аскольд уголком рта попросил жену не позорить мужа перед людьми.
- Не пущу! - заявила ему Эсмеральда. - Я очень волнуюсь за тебя, потому что ты опять в какую-нибудь историю влипнешь. Как тогда с прожекторами.
- Вот оно как! - задумчиво сказал себе Проспер Маурисович. - Вот оно, значит, что получается.
Аскольд опять заработал уголком рта, пытаясь угомонить Эсмеральду, однако та, не слушая своего мужа, бросилась к Тиму.
- Тим, - воскликнула она, - не бери, пожалуйста, моего мужа Аскольда на Ла Гланду, очень тебя прошу.
- А я его и не беру, - ответил ей Тим. - Я его, даже наоборот, всеми силами отговариваю от этой поездки.
- Но ты же знаешь, Тим, - возразила Эсмеральда, - ты же прекрасно знаешь, что он вечно за тобой увязывается, а потом в неприятные истории попадает.
- Знаю, - согласился Тим. - Но я каждый раз его отговариваю.
Тогда Эсмеральда обратилась к Марии.
- Но хоть ты-то, Мария, отговори своего непутевого муженька от его идиотской затеи! Ведь упекут всех, ты что, Комкона не знаешь? Употреби, умоляю тебя, употреби все свои так хорошо известные в Поселке способности влиять на мужа и повлияй на него.
Гул неудобрения пронесся при этих словах по толпе знакомых Тима и их родственников. В Поселке не приветствовалось публичное обсуждение личной жизни посельчан и ее пикантных подробностей.
А Мария взяла Тима за руку и ответила Эсмеральде так:
- Он мой муж. И нечего!
* * *
Полупаром был очень стар и не очень исправен. В тесноте, при плохом освещении, с нехорошим чувством как бы даже и тошноты наши друзья добрались до Ла Гланды и высадились на сияющем огнями военном космодроме.
Высадившись, они радостно поприветствовали древние скалы, окружающие космодром. Каждый из жителей Поселка в детстве или по прибытии на Аккумуляторную Станцию хотя бы один раз посещал Ла Гланду - очень недурную планету, которую так и не удалось приспособить для биологической жизни. Посетить Ла Гланду во второй раз почти ни у кого не получалось - все время по этому поводу строились различные планы, но как-то вот всякий раз неотложные мешали дела.
- А говорят, воздух ее губит, - сказала Мария. - Ничего он ее не губит. Может даже, еще красивее становится.
И все с ней согласились. Попробуй с Марией не согласись.
На Ла Гланде моросил дождь. Почему-то он шел на Ла Гланде постоянно - то моросит, а то припустит так, что из-под крыши и не вылезешь. Космодром блестел как новенький. Пахло отрицательными ионами, очень полезными для здоровья.
Тут подошли два охранника, тоже все от дождя блестящие, хотя и с табельными зонтами.
- Здравствуйте, - сказали они. И добавили отдельно Просперу Маурисовичу, - Здравствуйте, Проспер Маурисович!
- Ну, как тут? - осведомился Проспер Маурисович.
- Да все по-старому, Проспер Маурисович. Беспокоят нас исключительно редко.
- На занятия, небось, не слишком налегаете? - неодобрительно спросил Проспер Маурисович.
- Не слишком, Проспер Маурисович. Здесь вы правы. - признались охранники. И тоже с неодобрением в голосе.
- Нехорошо. Надо налегать. Мало ли что. Не беспокоят, не беспокоят, а потом возьмут и побеспокоят. А вы на занятия не налегаете. Тут-то все и начнется.
- И здесь вы правы, Проспер Маурисович! - восхитились охранники.
- Страностей никаких не наблюдалось в последнее время?
- Да вроде бы никаких, Проспер Маурисович. Насчет странностей у нас строго. Чуть что - сразу по инстанции сообщаем. Сами же учили: "Там, где странности, там и Странник!".
- Ну да, ну да. Гм! - Проспер Маурисович внушительно откашлялся и сделал секретное лицо. - Как там насчет железки, о которой я вас просил?
Охранники оглянулись на Тима, тоже сделали секретные лица и сообщили доверительным голосом:
- Готова железка, Проспер Маурисович. Вроде как списали ее. Там вон, в желтом ангаре стоит. Вас дожидается.
- Ведите. А эти - со мной.
* * *
Когда Тим увидел вегикел, то даже покраснел от нахлынувшего на него удовольствия. Красивый был вегикел и чистенький, не то что полупаром "Сиверия". И очень по сравнению с полупаромом огромный - размером с Аккумуляторную Батарею.
- А? - спросил он Марию. - Видала? Вот это вегикел так вегикел.
Марии вегикел тоже понравился, но ее очень беспокоили последствия.
- Форменное идиотство, - сказала она. - Это же надо додуматься! Ты хоть представляешь, что с тобой сделают, если узнают?
- Ничего не сделают. И ничего не узнают. Это же списанный вегикел, сама слышала. Нет, ну красавец! Это если бы я с Проспером не договорился и просто украл, тогда конечно, могли бы быть и последствия. Да и то вряд ли. Нет, ну лихой вегикел я папаньке достал!
- Кончится тем, - пророческим тоном сказала Мария, - что папаша твой этот вегикел сначала загадит, а потом спьяну где-нибудь потеряет. Помяни мое слово, вот этим вот самым все и кончится. А комконовцы найдут и скажут - почему это списанный вегикел в пространстве болтается?
Широко улыбаясь, Тим сказал:
- Они скажут, что это очень странное происшествие и возьмутся Странников искать. Очень они Странников искать любят. Обо мне и не вспомнят. Даже если как следует намекнуть.
* * *
- Папа, открой, пожалуйста, дверь! - сказал Тим.
Тиму пришлось некоторые пять минут подождать, потому что опять был вечер и опять Анатоль Максимович отличался медлительностью.
Анатоль Максимович сначала прокашлялся довольно отвратительным кашлем, а потом спросил:
- Что тебе надо, сынок?
- Я пришел поздравить тебя с твоим днем рождения и подарить тебе по этому случаю подарок. Ты открой, пап!
- Только есть у меня нет, - предупредил Анатоль Максимович.
- Это ничего. Ты, главное, открой.
Анатоль Максимович открыл, но сына внутрь не пускал - он был в тот вечер близок к состоянию озверения.
- Так что тебе надо, сынок, я не понял что-то?
Про себя Тим сокрушенно вздохнул, но наружу сокрушение свое не выпустил. Надо через это пройти, отец все-таки - примерно так подумал про себя Тим.
Он увидел, что папаша готов. Что никаких дней рождения ему больше не надо. На некоторую, очень короткую микросекунду Тиму даже стало жалко себя. Но он пересилил жалость и сказал Анатоль Максимовичу, немножко, правда, упрекающим тоном:
- Помнишь ли ты, папа, что у тебя сегодня день рождения?
Анатоль Максимович, особенно медлительный в тот день, немного подумамши, произнес своему сыну Тиму:
- Ага.
- Тогда выслушай, пожалуйста, мои поздравления и прими от меня подарок.
Анатоль Максимович обдумал предложение Тима и кивнул.
- Я, сынок, отвечаю тебе согласием, - сказал он Тиму.
- Тогда, папа, я тебя поздравляю.
- Спасибо.
- И желаю тебе...
- А вот этого вот... - предупредил его Анатоль Максимович и отрицательно покачал головой. - Вот этого вот ты уж пожалуйста мне. Приходят все и желают. Не спрашивают ничего, все желают и желают, - пожаловался он сыну. Может, я не желаю, чтобы мне всякие там желали!
- Напрасно ты, папа, - ответил на это Тим, - отвергаешь любовь и чувства хорошо знакомых тебе людей. Но это к делу не относится. Я хочу, папа, сделать тебе подарок. А ты его от меня прими.
Анатоль Максимович снова подумал, глядя на Тима с нескрываемым подозрением.
- Хорошо, - ответил он наконец. - Я приму от тебя подарок, сынок. Давай его сюда. Только есть у меня нет!
После этого Тиму пришлось очень крепко повозиться, чтобы уговорить отца выйти с ним на улицу и проехаться к пустырю на бесколеске Боба Исаковича. Тим очень честно старался, но отец согласия своего не давал.
- Я никак не могу дать тебе на это согласия, сынок, и не говорю тебе всего, что я о тебе и о твоем подарке думаю, не хочу я этого говорить. Потому что у меня сегодня день рождения, а я не привык его портить всякими там конфликтными столкновениями. Я только хочу спросить тебя, сынок - почему ты так вреда для меня хочешь? Чем это я тебе мешаю? Моежт, мне для твоего спокойствия умереть?
В конце концов они, конечно, сцепились, но Тим, сжав зубы, не дал себе воли и не стал ударять отца кулаками, а просто обхватил его поперек туловища и поволок вон из квартиры.
А отец безумным голосом звал на помощь.
* * *
- Это еще откуда? - спросил Анатоль Максимович очень обеспокоеным тоном, увидев вегикел. - Кто-то решил меня навестить? Скажи мне, Тим, кто этот кто-то, который решил навестить Анатоля Камеррера? Саймон? Эй, Саймон! Где ты? Ты что, действительно решил меня навестить?
- Нет, папа, - ответил Тим Анатоль Максимовичу. - Никто, к сожалению навестить тебя не решил. Это я просто тебе такой подарок на твой день рождения приготовил.
- Какой? - спросил Анатоль Максимович и еще больше обеспокоился. - Какой? Я нигде не вижу подарка.
Он попробовал оглядеться, чтобы, значит, поискать, какой же ему подарок приготовил сын Тим на его день рождения. Он огляделся, ничего не найдя, но на Тима ничего нехорошего не подумал. На самом деле Анатоль Максимович и думать-то хорошенько не мог по причине своего болезненного состояния, а главное, по причине нахождения перед ним самой настоящей Толстушки. Он ничего не мог думать и только на Толстушку смотрел.
- Папа! - сказал ему Тим. - Ты напрасно смотришь по сторонам, потому что подарок - прямо перед тобой. Я достал тебе в подарок на твой день рождения вот этот вегикел, на котором ты, согласно своего желания, можешь теперь отправиться куда хочешь. Только вот бумаг я тебе на этот вегикел выправить не сумел. Ты извини меня за это маленькое для тебя неудобство.
Когда до Анатоль Максимовича дошел смысл сказанных ему слов, ему сильно взгрустнулось. Он подумал, что вот и здоровье кончилось. Анатоль Максимович и раньше догадывался, что здоровье у него не резиновое, но как-то все думал, что не сейчас. Самая главная жалость для Анатоль Максимовича заключалась в том, что началось с головы. Он очень хорошо знал, что на Аккумуляторной Станции голову уже года с четыре как не лечат. Но раньше этот недостаток Анатоль Максимовичу, как и прочим жителям Поселка, казался необременительным, потому что никто еще голову свою не доводил до такого состояния, чтобы ее лечить. Теперь вот выяснилось, что действительно неудобство. Ох, и как же не понравилось Анатоль Максимовичу, что со здоровьем у него началось именно с головы!
- Послушай меня, сынок, - попросил сына Анатоль Максимович. - Послушай и скажи, на самом ли деле я стою здесь с тобой на Большом Пустыре с выключенными фонарями?
- На самом, - ответил ему Тим.
- Тогда ответь мне, сынок, видишь ли ты перед собой какую-нибудь Толстушку?
- Меня удивил твой вопрос, папа, - несколько обиделся Тим. - Я отношу твой вопрос за счет твоего скабрезного состояния. Которое вообще-то в день рождения любому простительно. Я, со своей стороны, главным образом вижу перед собой вегикел. Причем не какой-нибудь там полупаром (который в некотором отдалении отсюда я тоже мог бы увидеть, если бы такое желание у меня возникло), это настоящий большой, даже очень большой межзвездный вегикел, который ты мог бы и узнать, папа, потому что точно такой же тебе уже приходилось пилотировать лично. Вот толстушек я никаких практически не вижу. Меня, папа, просто удивляет твое отношение к моему подарку.
- Сынок! - радостно воскликнул Анатоль Максимович, - Ты наградил меня облегчением духа. За что большое тебе и человеческое спасибо.
- Пожалуйста! - великодушно ответил Тим.
- Толстушками, - объяснил Анатоль Максимович, - мы, пилоты-звездонавты, называли этот данный конкретный тип космического вегикела. По причине их несколько необычной для космических средств формы. Обрати внимание - у нее никакой талии нет.
- Я помню, - ответил Тим. - Я просто сразу не подумал, что толстушкой ты зовешь этот вегикел. Я просто забыл, так что извини меня, папа, за мою невольную резкость.
- Но это еще не все, - продолжал Анатоль Максимович. - Теперь я хочу, Тим, чтобы ты ответил на мой вопрос следующего содержания. Скажи-ка мне, Тим, что делает здесь этот вегикел?
- Он отпилотирован сюда, чтобы стать подарком тебе к твоему дню рождения.
- Правильно, - похвалил Тима Анатоль Максимович, - именно это я и расслышал. И чтобы окончательно проверить свою догадку, я задаю тебе, сынок, еще один вопрос. Не удивляйся, Тим, этому вопросу, даже если он покажется тебе в высшей степени странным. Я хочу понять, сынок, верно ли я понял своей не очень здоровой головой, что вот этот вот вегикел, который мы с тобой оба видим стоящим на Большом Пустыре, и который ты, по твоим словам, подарил мне на мой день рождения - верно ли я понял, сынок, что вот этот вегикел теперь мой? Или моя голова все-таки не очень здорова?
- Папа, - твердо ответил Тим, - ты не ошибаешься. Этот вегикел теперь твой. Хотя я понимаю, что насчет твоей головы могут быть самые различные мнения. Но уверяю тебя, папа, что ты можешь взойти на этот вегикел и отправляться куда хочешь согласно своего желания.
Тогда Анатоль Максимович решил, что этот чудесный вегикел ему снится вместе с Тимом, и решил немного соснуть в надежде прибавить своей голове здоровья. Он закрыл глаза и немного пообмяк, так что Тиму пришлось Анатоль Максимовича рукою придерживать от падения. Однако Анатоль Максимовичу что-то не спалось и он снова открыл глаза.
- Верно ли я тебя понял, сынок? - спросил он Тима еще раз.
- Верно, - еще раз подтвердил Тим, вежливо улыбаясь.
- Она моя?
- Он твой.
- И я могу взойти?
- Можешь.
- Согласно моего желания?
- Согласно.
Анатоль Максимович укрепился на своих ногах, еще немного пообдумывал ситуацию, а затем, очень внезапно, начал проявлять повышенную активность. Он вырвался из рук Тима, быстро побежал к вегикелу, затем так же быстро вернулся к Тиму и стал с бешеной скоростью трясти ему руку, потом опять побежал к вегикелу, но на полпути резко остановился и замотал головой.
- Тим! - закричал он. - Я не могу взойти на борт своей... своего вегикела в таком состоянии, в каком я нахожусь сейчас! Я не хочу, чтобы она при первом свидании познала меня таким, как я есть сейчас. Отнеси меня домой, Тим, положи меня в холодную воду и полощи, пока пары спиртного не выйдут окончательно из моей головы, которая все-таки не так здорова, как я хотел бы, чтобы она была здорова в такой момент.
- Да пожалуйста, - ответил Тим. - Я, папа, могу сколько угодно таскать тебя туда-обратно, хотя если ты поинтересуешься моим мнением, то это все никому не надо. Я предвидел возникшую ситуацию и захватил с собой такие специальные таблетки, которые, как выпьешь, так всю нетрезвость из тебя сейчас же выводят. Вот посмотри!
И он протянул отцу ладонь, наполненную маленькими зелененькими шариками.
- Тим! - громко закричал отец. - Зачем ты меня опять раздражаешь, Тим, этими твоими таблетками?! Разве ты не знаешь, что таблеток я не люблю и что они на меня никогда не действуют?
- Но, папа, это очень эффективные таб...
- Не смей, сынок, говорить со мной о таблетках в такой момент, когда мне на день рождения подарили Толстушку! Лучше неси меня, куда я тебе сказал и положи меня в холодную воду, чтобы я даже никогда и не слышал об этих твоих таблетках!
- Пожалуйста! - сказал Тим и, пожав плечами, приготовился отнести отца туда, куда он ему сказал. Но тут Анатоль Максимович опять закричал:
- Тим, сынок, не уноси меня отсюда. Это слишком долго. Я лучше попробую сам, без таблеток и холодной воды. Поставь меня обратно на ноги.
И опять послушался Тим. Он поставил Анатоль Максимовича обратно на ноги и сказал:
- Как хочешь, папа. Но я бы тебе все-таки посоветовал.
- Нет. Я сейчас просто поднатужусь и протрезвею. Вот увидишь. Раз такое событие.
- Папа, - предупредил его Тим. - Так не бывает в жизни, чтобы человек просто поднатужился и только от этого протрезвел. Я бы посоветовал тебе...
Но Анатоль Максимович в раздражении отмахнулся и, не сводя глаз с вегикела, начал поднатуживаться.
И протрезвел.
Тим удивленно развел руками и сказал Анатоль Максимовичу:
- Теперь, папа, ты можешь, не стыдясь, всходить на свой собственный вегикел, который я тебе к твоему дню рождения подарил.
И глядя прямо перед собой совершенно трезвым взглядом, ступая совершенно трезвыми шагами, Анатоль Максимович взошел на вегикел и совершенно трезвым голосом произнес:
- Здравствуй, Толстушка! Я твой новый хозяин.
На что вегикел ответил ему несколько недовольным тоном:
- Здравствуй, Анатоль Максимович. Надеюсь, ты не собираешься управлять транспортным средством, в нетрезвом состоянии находясь?
- Собираюсь, - агрессивно подтвердил Анатоль Максимович. - Тем более, что я сейчас поднатужился и поэтому трезв.
- Советую тебе, Анатоль Максимович, - ответил на это вегикел мужским голосом, что было нарушением субординации, потому что, если уж к тебе, как к женщине обращаются старшие по званию, то и будь любезен как женщина отвечать. - Советую тебе, Анатоль Максимович, принять в таком случае отрезвительные таблетки. Вот эти.
К Анатоль Максимовичу откуда ни возьмись подкатил маленький такой хрустальненький столик, а на нем тарелочка, а на тарелочке две красных горошинки, точь в точь такие, какие Анатоль Максимовичу незадолго предлагал Тим. Только разве что красненькие.
Анатоль Максимович, несмотря на то, что трезв был только благодаря исключительной выдержке и натуге, очень хорошо понимал, что с вегикелом, на котором ты собираешься куда-нибудь пилотировать, лучше всего никаких отношений не портить и даже наоборот - всячески их поддерживать. Старые это были машины. И капризные. У Анатоль Максимовича всегда в запасе был припасен для Тима десяток-другой историй по их поводу. Анатоль Максимович хорошо знал, что вегикел свой надо как следует изучать и любить, и ни в коем случае не ссориться, разве что совсем уж припрет. Поэтому Анатоль Максимович ссориться с вегикелом из-за какого-то голоса или, там, таблеток не стал, а наоборот, благодарно улыбнулся и таблеточку в рот принял. И еще спасибо, хитрец, произнес вегикелу.
От таблеточки Анатоль Максимовича передернуло трижды и потянуло, как выражались когда-то его коллеги, "на ломовой блев", однако перетерпев, Анатоль Максимович почувствовал освобождение от натуги.
- Ну, так, - сказал он Тиму посвежевшим голосом. - Ты, сынок, погуляй по Пустырю часок-другой, а я маленечко прошвырнусь туда-сюда на этом транспортном средстве.
Но Тим уходить пока не собирался. Он еще не все сказал своему отцу.
- Папа, - сказал он Анатоль Максимовичу, - Перетерпи немного, потому что я тебе не все сказал из того, что хотел сказать тебе в этот памятный для тебя день твоего рождения.
- Тогда говори скорее, - нетерпеливо поглядывая на комнату управления, ответил Анатоль Максимович. - Мне хочется уединиться с моим новым вегикелом, чтобы узнать его транспортные качества получше.
- Папа, - сказал на это Тим, - я очень хотел подарить тебе этот подарок к твоему дню рождения от себя лично. Однако получилось так, что в его приобретении участвовали многие наши с тобой знакомые. Я считаю, что это и их подарок тоже. Я думаю, мы можем с тобой оценить их необыкновенную чуткость, что они оставили нас вдвоем, а не приперлись шумной гурьбой, тем самым несколько подпортив праздничность настроения. Но они находятся здесь, неподалеку и хотят лично принести тебе свои поздравления с твоим днем рождения, который ты отмечаешь сегодня. Мне кажется, папа, что с твоей стороны было бы очень неправильно их поздравления в свой адрес не принимать. Мне кажется, папа, мы с тобой должны выйти из вегикела и сказать нашим друзьям спасибо.
- Пожалуй, ты прав, сынок, - без особенного восторга ответил ему Анатоль Максимыч. - Это будет невежливо, если я не скажу спасибо. Хотя лучше бы ты, сынок, приобрел этот вегикел своими собственными усилиями. Это была очень хорошая идея - подарить мне вегикел. Как это она мне самому в голову не пришла.
На это Тим ничего Анатоль Максимовичу не ответил, а наоборот, взял его под руку и вывел наружу из вегикела.
Теперь все фонари на Большом Пустыре были включены и в их ярком свете перед вегикелом стояли в радостном возбуждении знакомые Тима и их родственники. Как только Тим с Анатоль Максимосвичем показались в дверях вегикела, они стали приветственно размахивать бутылками и руками, а также восклицать приветственные слова.
- Поздравляем тебя, Анатоль Максимович, с днем твоего рождения, а также с необычайно ценным подарком, который подарил тебе твой сын Тим, - сказали они очень веселыми голосами.
Анатоль Максимович растроганными глазами оглядел знакомых и их родственников, особенно обрадовавшись большому количеству бутылок, ими размахиваемых. И он сказал им большое спасибо от имени всего сердца, но пить, сказал, он сейчас не может, потому что вегикел водить в нетрезвом состоянии запрещает устав Космической службы по проведению полетов, да и вообще перед вегикелом неудобно - начинать знакомство с вождения в нетрезвом состоянии.
- Мы все понимаем, - радостно ответили ему знакомые и их родственники. - Мы все понимаем и совсем не против, чтоб ты не пил хотя бы в порядке исключения. Мы сами все это выпьем - за тебя, за твой день рождения, за твоего замечательного сына и за подарок, который он, не без нашей помощи и поддержки, приобрел тебе на твой день рождения.
И тут же стали пить вино сами, без малейшего намека чтоб угостить.
Анатоль Максимович почему-то этому огорчился, но поднимать шум не стал, а наоборот, еще раз, самым что ни на есть искренним тоном, сказал им всем большое от имени всего сердца спасибо и попрощался с ними, потому что ему не терпелось уединиться со своим новоприобретенным вегикелом.
Однако знакомые и их родственники стали с изумлением переглядываться, как будто чего-то недопоняв.
- Как это "до свидания"? - сказали они, с некоторым недоумением приподняв правые брови. - Мы вроде чего-то недопоняли. То есть, что вы этим своим "до свидания" хотите нам сказать, уважаемый Анатоль Максимович? Мы, можно сказать, старались-старались для ради вас и вашего дня рождения и никак не ожидали на ваше "до свидания" в конце концов напороться. Неужели вот она, человеческая благодарность, Анатоль Максимович?
Анатоль Максимовичу стало очень неловко перед знакомыми и их родственниками и он тут же заверил их, что совсем не вот она человеческая благодарность, что ничего такого в смысле человеческой благодарности он не планировал. Но вообще-то Анатоль Максимович не совсем понимал, что такое возмутило знакомых и их родственников из Аккумуляторного Поселка.
- Чего они хотят, Тим? - спросил он сына уголком рта, чтобы знакомые и их родственники его вопроса не заметили. Другим же уголком рта он ободряюще улыбался и глазами подмигивал, чтобы знакомые и их родственники покуда не оскорблялись.
- Я думаю, папа, они хотят, чтобы ты их покатал. В знак человеческой благодарности, - предположил Тим.
- Что ж, - ответил Анатоль Максимович. - Хоть у меня и были свои планы насчет уединения с вегикелом на предмет ближе с ним познакомиться, я думаю, это можно устроить.
Вегикел, слышавший, конечно же, все, что говорилось о нем из-за открытой двери, тоже подал голос:
- Вполне можно устроить прогулку, мои внутренние объемы это позволяют. Говорят, что вегикелы не совсем компетентны в вопросах человеческой благодарности, однако мне кажется, что это будет им жест.
- Ишь ты! - отреагировал Анатоль Максимович на замечание вегикела. - У этой Толстушки есть свое мнение и она не стесняется его высказывать перед хозяином. Тут чувствуется хорошая рука. Кто был твой последний хозяин, Толстушка?
- Вы у меня первый, - тихим голосом ответил вегикел, на что Тим бестактно расхохотался.
* * *
Когда вы используете исследовательский вегикел типа "Толстушка" на манер прогулочного катера, да еще мечтаете при этом показать гостям как можно больше достопримечательных мест Глубокого Космоса, о которых, по вашему мнению, ваши гости не очень осведомлены - будьте готовы к некоторому количеству жалоб.
Исследовательский вегикел типа "Толстушка" (у него есть более точное и официальное название, но автор данных конкретных строк не очень понимает это название, не очень хорошо его помнит и, главное, не считает очень важным приводить его здесь, тем самым внимание читателя всякой глупостью засоряя), как можно выяснить из первых страниц его технического описания или, что еще лучше, из пространного разговора с самим вегикелом, принадлежит к классу транспортных средств сугубо универсального назначения. Это вам и боевой корабль, это вам и исследовательское судно с массой всяких интересных приборчиков, и спасательное средство и вообще какое угодно - в том числе и пассажирское. Толстушка может принять на борт до трехсот пятидесяти человек - при условии, что люди это неприхотливые и к жалобам на тесноту, на малую приспособленность камбуза к современным запросам любителей правильной гастрономии, а также и на все остальное, непривычные - они и поспят где сидят, и сожрут что дадут. Но вот пляски, песни, крики, дружеские потасовки и недружеские выяснения давно сложившихся отношений - все это требует чего-то другого, чем вегикел типа "Толстушка". Даже если на борту не триста пятьдесят человек, а, скажем, меньше, чем сто.
Вегикел - тут мы склоняемся к отданию ему полного уважения - сделал все, чтобы гости, к полетам по Глубокому Космосу непривычные, хотя бы не испытывали мук тошноты. Нельзя сказать, что это удалось ему абсолютно, только пространство он колол как бы самой тоненькой, самой безболезненной иголочкой, и переходики совершал исключительно короткие. И все равно - через пятнадцать часов знакомые Тима и их родственники запросились домой, куда и были тут же доставлены.
Анатоль Максимович сначала вегикелом увлекся очень и даже чрезмерно. Он бросил гостей, удалился в комнату управления и всех, кто пытался нарушить его интимное уединение с вегикелом, осаживал текстом типа: "Потом, потом!". Он там чего-то с вегикелом разговаривал, он какие-то кнопочки нажимал, он по пульту рыскал не то что глазами, а просто-таки даже и собственным носом - он, кроме того, песни пел хором с вегикелом, о чем случайным знакомым родственника одного знакомого Тима было собранию со смехом тут же доложено. Он просто упивался своим новоприобретением, он потом, когда вышел, даже сказал Тиму:
- Тим, сынок, я просто не верю своим органам чувств! Я такое спасибо тебе, сынок, что даже просто совсем другой человек!
- Да чего там! - ответил ему Тим, с удовольствием улыбаясь. - Ну, как вегикел? Навел ли ты с ним мосты взаимоотношений?
- Да, навел, - радостно ответил Анатоль Максимович, - и еще какие мосты! Это самый лучший вегикел, с которым мне когда-либо приходилось иметь дело!
- Да чего там! - негромко сказал вегикел, вмешиваясь в беседу отца и сына. - Ты тоже, вроде, не такой уж дурной хозяин.
- Вегикел! - сказал Тим уже не таким довольным голосом. - Известно ли тебе, вегикел, что подслушивать, а тем более, и вмешиваться в чужие разговоры, пользуясь результатами подслушивания, нехорошо?
- Нет, - ответил вегикел, - мне об этом ничего не известно.
Анатоль Максимович, тем временем, никакого недовольства поведением вегикела не высказал, а даже и наоборот, выслушал его с гордостью.
- Я его Максимом назвал. - ласково сказал он. - В честь отца. Толстушка ему не нравится.
- Видите ли, - опять встрял вегикел, - я ощущаю в себе мужское начало.
- Я даже вот чего решил, - добавил Анатоль Максимович. - Поскольку я опять при вегикеле, тем более при таком, я решил с этого самого дня завязать со своим алкоголизмом. Алкоголизм и вождение космических транспортных средств передвижения в Глубоком Космосе - несовместимы.
- Вот это хорошо, - с необыкновенным одобрением словам отца заметил Тим. - Вот это совсем правильно. Это я одобряю без всяких предватительных условий.
- Ага! - сказал Анатоль Максимович. - Тут ты точно.
Но вокруг было шумно и очень весело. Бутылками знакомые Тима и их родственники уже не размахивали, а использовали их исключительно внутрь. Они громко разговаривали друг с другом и были очень счастливы тоже. Они позвали Анатоль Максимовича разделить с ними их радость по поводу такого удачного для всех дня рождения, но Анатоль Максимович с большим сожалением отказался:
- Нельзя, - сказал он им, отворачивая от бутылок глаза. - Я за пультом.
Тогда знакомые Тима и их родственники стали очень настойчиво настаивать на своем предложении, но когда Анатоль Максимович уже готов был согласиться, вмешался Тим.
- Вы что делаете, мои знакомые и их родственники! - воскликнул он недовольным голосом. - Ведь сказано же вам - человек за пультом.
Тогда знакомые Тима и их родственники попросили Тима разделить их удовольствие от такого удачного дня рождения.
- Тим, - сказали они. - мы тобой восхищаемся и хотим разделить это восхищение с тобой вместе путем совместного распития этих прекрасных спиртных напитков.
Тим обеспокоено посмотрел в сторону Анатоль Максимовича, который как бы ничего и не делал, а даже смотрел в сторону, но отчаянно (и это Тим видел прекрасно) боролся со своим недугом, который вообще-то излечить ничего не стоит, только не в Аккумуляторном Поселке, где некоторые болезни не лечат по причине технических неисправностей всякого оборудования; Тим, стало быть, обеспокоено посмотрел на отца и попробовал отказаться, чего его знакомые и их родственники абсолютно не поняли.
- Если ты так шутишь, Тим, то это очень неудачная шутка. Во-первых, ты не за пультом, как твой отец Анатоль Максимович Камеррер, во-вторых, ты просто-таки обещал нам это дело отметить в нашей компании, а в-третьих и в самых главных, ты вообще никогда от таких предложений с нашей стороны не отказывался. тебя даже останавливать иногда приходилось.
А уж когда Тима уговорили, уговорить Анатоль Максимовича не составило никакого труда. После первого же глотка Анатоль Максимович начал навязывать знакомым и родственникам давно известную им историю о Планете, Где Все Можно, но его из уважения не перебивали и даже охали в нужных местах, а также аплодировали по настоятельным просьбам Тима. Тим даже что-то такое запомнил о том, что все они в полном составе, на Аккумуляторную станцию не забегая, на эту планету отправиться собрались. Особенно радовался Проспер Маурисович, пьяненький, но по-прежнему насчет Странников бдительный - ему очень хотелось хоть одним глазком взглянуть на эту подозрительную планету.
Здесь, правда, мнения разошлись и для сведения этих мнений наиболее трезвые и хитрые головы предложили предварительно совершить еще маленький прогулочный полетик, после чего желающие вернутся в Поселок, а прочие отправятся на поиски планеты Анатоль Максимовича. Хитрые головы хитро подмигивали и прозрачно намекали, что в таком режиме полет к Планете не состоится вообще. Но остальные головы были в то время абсолютно бесхитростные и их хитрых подмигиваний не заметили напрочь.
Не успел вегикел по имени Максим сделать, уже в самостоятельном режиме, пару проколов глубоко космического пространства-времени, Анатоль Максимович впал в состояние, при котором, что называется, не вязал лыка, и его пришлось уложить баиньки в одной из отдыхательных комнат.
Однако долго разлеживаться, находясь в состоянии алкогольного опьянения, было не в привычках Анатоль Максимовича. Очень скоро он вновь появился на людях, где сразу развил бурную деятельность, совершенно не одобренную ни сыном его, ни вегикелом Максимом, ни прочими знакомыми Тима и их родственниками на борту вегикела. Говоря грубо, но прямо, началось черт те что, о котором ни один из участников первого прогулочного полета в деталях ни черта не помнит, но помнит, что это действительно было черт те что.
* * *
Проснувшись наутро, Анатоль Максимович ощутил себя на чужом диване. Сначала он немного постонал, потом повздыхал, потом что-то такое себе под нос поворчал и попробовал раскрыть глаза. Раскрывши, он их как следует протер, пригляделся очень внимательно, только все равно ничего не понял.
- Где это я? - спросил Анатоль Максимович громким голосом.
- В Глубоком Космосе, Анатоль Максимович, - ответил ему кто-то. - Позвольте предложить вам отрезвительную таблетку.
- А? - сказал Анатоль Максимович, ничего по-прежнему не понимая. - Ничего не понимаю. Кто это? Тим, ты, что ли?
- Тим спит, Анатоль Максимович. Это я говорю, вегикел ваш, Максим.
Анатоль Максимович без звука принял отрезвительную таблетку, помучился малость, ее глотая, и опять внимательно пригляделся к окружающей его действительности.
Сначала он увидел ноги. Они были обуты в незнакомый ботинок и выглядывали из под дивана, где отдыхал Анатоль Максимович, тем самым заставив его предположить, что вчера Анатоль Максимович кого-то убил.
Но убивать, находясь в состоянии алкогольного опьянения, не было в привычках Анатоль Максимовича. Был он, что и говорить, человек несколько задиристый и во хмелю мрачный, но все же не до такой степени. Единственное, что мог совершить Анатоль Максимович в настроении буйства, заключалось в набитии кому-нибудь физиономии, но и такое случалось редко, поскольку обычно физиономию набивали как раз самому ему лично.
Анатоль Максимович наклонился со своего дивана к ногам и в верхней их части обнаружил тело, похожее на тело Эксклюзивного Представителя Проспера Маурисовича Кандалыка.
- Что это он тут делает? - подумал Анатоль Максимович и вегикел тут же ответил:
- Спит. Он еще не проснулся. Вот даже и не знаю, будить ли его сейчас?
Вопрос вегикела Максима Анатоль Максимович оставил без комментариев, потому что метрах в трех от дивана заметил в этот момент голову. Лицо у головы было закрыто спутанными волосами и потому неразличимо, но из-под волос торчали рыжие усы, принадлежащие давнему дружку Тима Бобу Исаковичу. Боб Исакович шумно и очень грустно вздыхал, потому что уже фактически просыпался, только очень не хотел открывать глаза. А на диванчике напротив, уютно свернувшись, лежал некий Аскольд, про которого Анатоль Максимович знал не так чтобы очень много, но знал все же, что был этот Аскольд сыном красивой южной женщины по фамилии Мораторья.
Анатоль Максимович задумался. В порядке очереди в его голову пришло все, что было ей доступно из оставшихся воспоминаний о вчерашнем вечере, - он счастливо вздохнул, вспомнив о подарке на день его рождения, и сокрушенно вздохнул, вспомнив о том, как он некрасиво этот день рождения отмечал. Точней, конечно, не вспомнив, а сделав логичный вывод о некрасивости.
- Ох, нехорошо, - тихо сказал он и сделал еще один вывод. Вывод был такой: если дружки Тима, а также Проспер, к дружкам не слишком относящийся, находятся на вегикеле, который куда-то мчится сквозь необъятные просторы Глубокого Космоса, то где-то здесь должен находиться и Тим. Тем более, что вегикел Максим сообщил ему, что Тим спит.
- А где же Тим? - спросил Анатоль Максимович, недоуменно оглядываясь, насколько ему это позволяла болезненно задеревенелая шея.
- Здесь он, сейчас проснется, - ответил сзади вегикел почему-то женским и неприятно знакомым голосом.
- Максим, почему ты говоришь женским и неприятно знакомым голосом? - задал свой следующий вопрос Анатоль Максимович.
- Он до того допился, что хочет, чтобы я ему вдобавок ко всему еще и мужским голосом разговаривала, - прокомментировал вегикел.
Анатоль Максимович, предчувствуя недоброе, преодолел сопротивление шеи и обернулся.
За его спиной стояла Мария.
Она стояла в своей излюбленной боевой стойке - уперев кулаки в бедра, нехорошо выпятив челюсть и глядя на Анатоль Максимовича убийственными и прожигающими глазами. Анатоль Максимович отчасти из-за таких вот глаз старался с Марией как можно меньшие поддерживать отношения. То, что Мария была одета в ночную рубашку и больше ни в чем - даже на ногах, - совсем не уменьшало устрашающего действия ее боевой стойки, а даже и наоборот - усиливало его.
Анатоль Максимович несколько скукожился в измерениях и сказал "ой".
- Проснулся, значит, - сказала ему Мария.
- Доброе утро, - вежливо ответил Анатоль Максимович. - А что ты, Мария, здесь делаешь на моем вегикеле?
В ответ Мария остервенело набрала воздуху, до полной невозможности усилила прожигательность своих глаз, поэтому Анатоль Максимович поспешно добавил:
- Я тебя, Мария, просто так спросил, без неодобрения. Мне просто интересно, Мария.
- Я сопровождаю своего мужа в его непроходимой глупости, - ответила она, - чтобы удержать его от непоправимых поступков. Хотя, думаю, что у меня ничего не получится. При таком вот папаше...
На слове "папаша" Мария несколько подвзвизгнула и Анатоль Максимович понял, что сейчас кое-что начнется. С максимальной положительностью он поглядел на свою невестку и сказал ей очень вежливо и в то же время очень так, знаете, веско нижеследующие слова:
- Ты пока выйди, Мария, а? Я тут... Мне надо... мне надо сделать утреннюю гимнастику.
Обдав Анатоль Максимовича презрением, Мария ответила, подвзвизгивая уже практически в каждом слове:
- Представляю, что это за гимнастика. Я бы на твоем месте, тестюшка (вот за этого "тестюшку" тоже очень не уважал Анатоль Максимович общение с женой сына), насчет гимнастики уже и не беспокоилась; я бы на твоем месте, тестюшка, отговорила бы их всех и домой отправилась. А сам потом лети куда хочешь. Даже и лучше будет, если навсегда!
У Анатоль Максимовича от этих слов мелькнуло нехорошее подозрение.
- Погоди, Мария, - сказал он Марии. - Не спеши с выводами. Объясни толком, от чего я должен вот эту вот компанию отговорить? Разве у нас с тобой, с Тимом, с его друзьями и их родственниками не увеселительная прогулка по Глубокому Космосу, на которую вы же меня и подбили?
В этом месте Мария сказала замечательно мудрую фразу, которую Анатоль Максимович по достоинству как следует и не оценил - потому что был спросонок, наверное. Она сказала ему:
- Пить надо меньше, тестюшка! - и добавила тут же. - Вспомнил! Прогулку мы уже давно закончили. И даже две! Теперь у нас поход.
Во всех внутренностях Анатоль Максимовича появилось мокрое, холодное и удивительно противное полотенце.
- И... куда? Этот вот поход... он куда, скажи мне, Мария?!
- Так бы и убила старого идиота! - обоими кулаками ударив себя по бедрам, громким голосом ответила ему невестка Мария. - Сманил лучших людей и сам спьяну не помнит куда!
- А что, уже утро? - вмешался с полу не до конца решивший проснуться Боб Исакович.
- Вечность! Уже вечность, и ты ее проспал! - совсем закричала Мария. - Ну что за сброд, что за дикий сброд собрался у нас, в нашем Аккумуляторном Поселке!
И с этими словами она решительным шагом ушла в отдыхательную комнату, где ее, по предположению Анатоль Максимовича, ждал, спя, его сын Тим.
Анатоль Максимович страдальчески задумался над сказанными ему словами.
- Максим! - позвал он вегикела, страдальчески немного подумав. - Скажи мне, Максим, куда сейчас направляется наша компания?
- Мы направляемся по координатам, указанным вами, Анатоль Максимович, - ответил вегикел, - на планету, которую вы называли именем "Планета, Где Все Можно". Причем я о такой планете ничего не знаю.
- Так я и думал, - с этими словами Анатоль Максимович сокрушенно вздохнул. - Мне почему-то так и подозревалось. А скажи мне, Максим, как так случилось, что мы летим на эту планету не в приятном уединении "ты да я"? Почему со мной летят все эти люди?
Если бы Анатоль Максимович не был так сильно обескуражен происходящим, он наверняка обратил бы внимание на тон, которым с ним разговаривал принадлежащий ему вегикел. Другой какой бы и пропустил мимо ушей, но только не звездонавт. Звездонавты умеют различать тон, которым с ними разговаривают их транспортные средства.
- Они не хотели, но вы очень настаивали. Вы сказали им, что без них ни к какой планете не полетите, потому что их общество вам дороже всего на свете. Хотя за несколько часов до того вы придерживались совсем наоборот.
Анатоль Максимович сокрушенно покачал головой.
- И... и Марию тоже я позвал? - искренне удивился он.
- Ее особенно (этого, конечно, с вегикелами просто быть такого не может, но Анатоль Максимович готов был поклясться, что тут Максим гаденько подхихикнул). Вы объяснились ей в любви.
Анатоль Максимовичу стало неловко, он слегка прокашлялся и незаметным образом огляделся. Но окружающие его люди не прислушивались, они были очень заняты процессом мучительного пробуждения.
- А что она? - заботливо стараясь говорить потише, спросил Анатоль Максимович.
- А она не объяснилась. - отрезал вегикел. И добавил деловым тоном. - Тут вот какое дело, хозяин.
- Да-да? - повелительно сказал Анатоль Максимович.
- Хотелось бы все-таки определиться, куда мы конкретно летим? А то что-то... Координаты, указанные вами, если выражаться дипломатически, несколько расплывчаты и неточны.
- Да? - сказал Анатоль Максимович уже не таким повелительным тоном. - А как я сказал, Максим?
- Вы сказали... - далее последовала неразборчивая фонограмма, звуком напоминающая последнее мычание сраженного тореадором быка.
Задумчиво повращав глазами, Анатоль Максимович попросил:
- Переведи-ка!
Тоном "а что тут переводить, неужели непонятно?" вегикел перевел:
- Вы сказали: "За той звездой налево и два прокола по шестьдесят. Как увидишь месиво, разбуди".
- Ну, правильно, - утвердительно кивнув, сказал Анатоль Максимович. - Так что, до месива не добрались еще?
- И я не уверен, что доберемся, - торжественно подтвердил вегикел. - Вы не конкретизировали звезду, так что мне пришлось по этому поводу строить догадки. Что касается проколов, то, как вам, я полагаю, известно, Анатоль Максимович, для совершения прокола нужно определить не один параметр, а, как минимум, шесть. Затем - я могу только догадываться, что вы имели в виду под термином "месиво". В моей памяти такого термина нет.
Анатоль Максимович опять начал оглядываться, с невыразимой тоской вздыхая и глядя скучно.
- Тебе никто не говорил, Максим, - спросил он голосом страдальца, - что ты зануда?
- Нет, - ответил Максим. - Вы у меня первый.
- Оно и видно. Если б я у тебя был не первый, ты бы знал главный принцип действия всех вегикелов, действующих по главному принципу своего действия.
Вегикел немножко оскорбился и поэтому возразил:
- Напрасно вы говорите такое, Анатоль Максимович. Я очень хорошо знаю не только первый, но и...
Анатоль Максимович презрительно поморщился.
- Если ты насчет непричинения, то позволь тебе замолчать, Максим. Позволь поправить тебя и сказать тебе, Максим, что главного принципа ты не знаешь не по незнанию, а потому что ему учатся только в процессе. Только в процессе! Спроси же меня, Максим, в чем заключается главный принцип твоего поведения!
- Ну? - ответил вегикел.
- Главный принцип твоего поведения, Максим, заключается в том, чтобы тонко своего хозяина чувствовать, ловить каждый его жест, угадывать каждую его... эту... мысль!
- Насчет подхалимства и пресмыкания, Анатоль Максимович, - ответил оскорбленный в самых лучших чувствах Максим, - ничего такого в моих уставах не содержится. У меня, между прочим, какие-никакие, а все же и права имеются. Так что ты это брось, Анатоль Максимович.
- И опять ты не понял по своей неопытности главную мысль главного принципа! - попенял вегикелу Анатоль Максимович. - У тебя и права могут иметься, и, не дай бог, строптивость в характере присутствовать может, это все пожалуйста, но для лучшего взаимодействия между вегикелом и его пилотом самое правильное - если вегикел до тонкостей знает о желаниях своего хозяина. Например, куда его зрачки повернуты, когда он говорит слово "туда".
- Это я как раз понял, но там целое соз...
- А также, уважаемый Максим, неплохо бы тебе ознакомиться с теми сокращениями, которые в частных беседах между вегикелом и его пилотом применяемы будут. Например, слово "шестьдесят" по отношению к проколу означают все шесть параметров по нулю - самое, между прочим, применяемое при проколах, то есть по умолчанию.
- Если б ты, Анатоль Максимович, вообще ничего не сказал, я бы так и сделал, но ты сказал "шестьдесят" и я воспринял это как значение первого параметра, то есть умножение дальности...
- О, господи! - обеспокоился Анатоль Максимович. - И куда же нас в таком случае занесло?
Здесь помешали беседе просыпающиеся друзья Тима, а также и сам Тим, вышедший из отдыхательной комнаты, чтобы поздороваться с отцом.
- Здравствуй, папа! - сказал Тим. - Как спалось тебе на вегикеле, который я подарил тебе на день твоего рождения, состоявшийся вчера?
В качестве ответа Анатоль Максимович посмотрел на Тима пристальным взглядом.
- Доброе утро, Анатоль Максимович, - сказали в этот момент друзья Тима. - Не скажете ли вы нам, куда мы направляемся на этом вегикеле, и, в частности, когда мы окажемся наконец дома?
- Ага! - ответил им Анатоль Максимович. - Я вам сейчас это скажу. Мы направляемся на этом вегикеле, который со вчерашнего дня носит название Максим, на планету, которую я знаю под названием "Планета, Где все Можно".
- И о которой я не знаю ровным счетом ничего, потому что информация о ней у меня не содержится, - добавил со своей стороны вегикел.
- Нет! - воскликнул Боб Исакович. - Только не это! Я очень плохо переношу полеты в Глубоком Космосе. Ну пожалуйста! Я больше не буду!
- Господи боже! - вслед за ним воскликнул Проспер Маурисович. - Но я не могу! На мне большая ответственность. Ведь я - эксклюзивный...
Аскольд Мораторья, который собственного мнения старался по возможности не иметь, ограничился нейтральным "Вот это да!". Он ожидал, что скажет Тим Камеррер, которого почитал весьма мудрым и примеру которого неукоснительно следовал в течение всей своей сознательной жизни. За что и попадал неоднократно во всякие неприятные истории. Как, например, с теми прожекторами.
Тим тоже промолчал. В отличие от всех присутствующих на вегикеле мужчин, он ограничил себя в потреблении спиртного и потому помнил - правда, смутно, - как попался его отец, Анатоль Максимович, с предложением всем вместе посетить Планету, Где Все Можно. Тима несколько раздражило поведение Анатоль Максимовича и сейчас он намеревался понаслаждаться картиной того, как Анатоль Максимович будет из всей этой ситуации выпутываться.
Молчала также и жена Тима Мария. Она не любила говорить хором. Глазами она по обыкновению жгла Анатоль Максимовича - она справедливо считала, что этого в сложившейся ситуации с ее стороны вполне достаточно. Того же мнения на данный момент придерживался и сам Анатоль Максимович. У него от марииного взгляда везде чесалось.
Между тем Боб Исакович и Проспер Маурисович продолжали ужасаться перспективами полета на Планету, Где Все Можно. Проспера эта перспектива ужасала еще и потому, что он никак не мог себе представить планету, где действительно все можно. Он не мог, главное дело, представить себе свою функцию на такой планете. Еще бы куда ни шло, если бы лететь надо было на планету, где все нельзя. Но планета, где все разрешается, ни в какие нормативные документы Комкона не укладывалась. Потому что, выразил свое мнение Проспер Маурисович, если есть планета, где все разрешается, то, стало быть, разрешается и сама планета, где все разрешается, а этого быть просто не может. Несколько успокоил его и одновременно сбил с панталыку Аскольд, который предположил, что если все разрешается, то разрешается и планета, где ничего нельзя, а также, что более удобно, и планета, где кое-что можно, а кое-чего нельзя - выбирай по вкусу.
Боба Исаковича подобные философские глубины особо не трогали, очень не хотел, чтобы его тошнило и требовал сейчас же домой.
Анатоль Максимович, к тайной радости своей, все это выслушал и постановил:
- Ну, раз так, раз вы никто не хотите, то мне только и остается доставить вас на Аккумуляторную Станцию по месту вашей приписки и отправиться в свое путешествие в гордом одиночестве.
На что вегикел возразил возражением, которое Анатоль Максимовичу не понравилось. Он сказал:
- Напрасно ты думаешь, Анатоль Максимович, что ты можешь отправить домой на Аккумуляторную станцию всех этих людей, приглашенных тобою в поездку на Планету, Где Все Можно и не пострадать при этом сам своими сокровенными планами.
- Как так? - недоуменно спросил Анатоль Максимович, имея в виду спросить, что вегикел имеет в виду сказать.
- Тебе, по всей видимости, известно, что горючим я дозаправляюсь по мере пути следования, забирая энергию из встречной межзвездной пыли.
- Да, мне это известно, - подтвердил Анатоль Максимович.
- Тебе также должно быть известно, что процесс это долгий и не всегда восполняющий нехватку горючего, которое тратится на проколы пространства-времени.
- И это мне тоже хорошо известно, - опять-таки подтвердил Анатоль Максимович, все еще не понимая, что именно вегикел имеет в виду, но начиная подозревать нехорошее.
- По моим подсчетам сейчас наблюдается именно эта ситуация. Как бы далеко ни находилась Планета, Где Все Можно, если она вообще где-то находится (последний причастный оборот - или, может, деепричастный, в точности сказать не могу, - вегикел Максим выделил жирным шрифтом), мы до нее доберемся, затратив нужное количество времени на дозаправку горючим. Но если сейчас повернуть обратно, то горючего мы не наберем, а наоборот совершенно его истратим. И боюсь, Анатоль Максимович, что прибыв на Аккумуляторную станцию, ты не сможешь оттуда взлететь, не пополнив запасы горючего, а для этого тебе придется ждать следующего дня рождения, а, может, и дольше, потому что горючее на Аккумуляторном Поселке контролируется намного строже, чем склад космических вегикелов на Ла Гланде. Дело в том, что горючее, в отличие от вегикела, списать нельзя, не указав предварительно источник списания.
При этих словах Анатоль Максимович несколько погрустнел, потому что очень ему хотелось попасть на Планету, Где Все Можно. А когда Анатоль Максимович впадает в состояние погрустнения, ему хочется выпить (как и во всех других случаях) и он вдобавок пыхтит.
Все его знакомые эту привычку знали и не раз смеялись над ней, но препятствовать опасались. Так что пыхтел Анатоль Максимович при полной тишине со стороны присутствующих и при полном их уважении. Проспер Маурисович даже стал подпыхивать в тон ему, мол, ну надо же!
- Так! - заключил наконец Анатоль Максимович, пропыхтев минут, может быть, пять. - Не получается - значит не получается. Я никогда не упорствую, если не получается, и, значит, Тим, не твоя это вина, что поход наш сорвался. Все равно, большое тебе спасибо, я рад, что такого уважительного сына себе воспитал. Действительно, как-то все это не слишком. И, значит, дорогой Максим, даю я тебе команду "обратный ход". А мы с тобой как-нибудь в другой раз.
- Ну, что ж, - ответил на это вегикел. - Обратный значит обратный. Попрошу приготовиться к проколу пространства-времени! Ничего не поделаешь.
И все поглядели на Анатоль Максимовича грустно и виновато.
Все, кроме Марии, которая с самого пробуждения находилась в настроении, невозможно стервозном.
- Вот он, твой папашечка родименький! - заявила она своему мужу Тиму своим самым вызывающим тоном. - В этом он весь, я тебе давно говорила, а ты не слушал. Ты кого угодно слушаешь, только не меня.
- Помолчи, - тихо, но внушительно попросил Тим.
Но Мария совсем не собиралась молчать. Глаза ее метали молнии, губы, обычно полные и даже в чем-то влекущие, сузились до размера двух белых линий.
- Ты мне рот-то не затыкай, который раз говорю! - ответила она ему тоном, ничего хорошего не обещающим. - Ты на папашу на своего как следует посмотри.
- Помолчи об отце, Мария, - попробовал остановить ее Тим.
- Не помолчу, - категорически пообещала она. - Папаша твой, Анатоль Максимович, представляет собой ни на что не годное человеческое животное, которое пьет, пьет, пьет, всех куда-то на авантюры какие-то невозможные отвлекает, а потом обманывает.
- То есть как это я обманываю? - спросил Анатоль Максимович, который при первом звуке марииного голоса приказал себе терпеть и молчать, но тут не выдержал.
- Да ладно, пап, не слушай ты ее, - попробовал урезонить отца Тим.
Мария, между тем, демонстрировала намерение войти в раж.
- Вот так и обманывает, - ответила она Анатоль Максимовичу, для большей презрительности обращаясь к нему в третьем лице. Всех завел, всех обнадежил, а как только до дела дошло, сразу и в кусты.
- То есть как это я обманываю? - переспросил Анатоль Максимович с возмущением в голосе и на этот раз несколько громче.
- У него, видите ли, планета, где ему все можно, продолжала Мария идти по пути своего гнева. - Даже Аскольду понятно, что не может быть такой планеты на свете. Потому что если бы была такая планета на свете, то мы все на том свете давно бы уже были. Где ему все можно, ну надо же!
- Мария, твоего же здоровья ради прошу, чтобы ты, пожалуйста, помолчала, - воззвал к ней Тим еще один раз.
А где-то издалека раздался протестующий возглас Аскольда:
- Нет, ну почему если что плохое, то сразу Аскольд?
Но вопрос его остался без прямого ответа, потому что снова вклинился Анатоль Максимович. От обиды и возмущения его голос уже гудел.
- Я вот все-таки узнать хочу и получить ответ на мой же вопрос, как это то есть я обманываю. И, спрашивается, кого?
- Да меня, меня, меня! И мужа моего Тима, его, между прочим, сына обманывает папашечка твой, А-на-толь Мак-си-мо-вич! - возразила на это Мария голосом стервозным до крайности.
- Погоди, Мария, - сказал ей на это ее муж Тим. - Очень тебя прошу погодить. Хочу тебе заметить, Мария, что меня никто не обманывал. Просто так сложились жизненные обстоятельства нашей жизни. И если ты еще хоть единый звук...
- Значит, получается, - горестно заключил Анатоль Максимович, - что я своего родного сына и обманул, который. Который мне подарил этот вегикел на день моего рождения с риском для своей жизни и, соответственно, свободы поведения. Значит, по-твоему, Мария получается, что я его обманул.
- А также его знакомых и родственников его знакомых, которые ему, папашечке твоему, Тим, безоглядно поверили, - в свою очередь добавила ему остервеневшая до ультразвука Мария.
Тим, неожиданно для всех присутствуюих и к их общему, глубоко в душе упрятанному, разочарованию, решил не педалировать конфликт, а вести себя в высшей степени увещевающе.
- Дорогая моя Мария, - сказал он, прервав ее очередной визг, чему Мария не очень обрадовалась, - моя любимая, можно сказать, жена! Интересуюсь выяснить, неужели ты и вправду не рада, что мы возвращаемся с тобой в наше с тобой гнездышко, чтобы продолжить безоблачное существование на Аккумуляторной Станции? Неужели ты и вправду хочешь направляться на какую-то неизвестную тебе планету, которая называется Планета, Где Все Можно, которая, по твоему глубокому убеждению просто-напросто не существует, а является бредовым видением папы моего, Анатоль Максимовича?
- И правда! - со своей стороны добавил к этому Анатоль Максимович.
- Нет! - очень решительно ответила своему мужу Мария. - Я на эту планету не хочу совсем. Но мне за общество жалко. Чтоб не обманывали какие-то! Планета, где ему все можно! Ха-ха! Да все бы уже и поумирали, если б ему все можно было! Руки коротки, что все можно! Придумал и другим голову дурит. А как до дела дошло...
На что Анатоль Максимович незамедлительно отреагировал:
- То есть как это я обманываю!
И в голосе его слышалось крайнее возмущение.
- Да не обманываешь ты никого, пап! - ответил Тим. - Все же понятно.
- То есть как это я обманываю! - еще раз задал свой вопрос Анатоль Максимович, задавая вопрос.
На что ему ответили хором все, кроме Марии:
- Никак, Анатоль Максимович дорогой.
И только одна Мария продолжала стоять на своем.
Она стояла там до тех пор, пока Анатоль Максимович, уязвленный до крайности, ответил им всем:
- А раз так...
Он им ответил всем, до крайности уязвленный, и никто не посмел ему возразить:
- А раз так, то хочется вам или не хочется, а вы, черти, увидите Планету, Где Все Можно. Максим!
- Й-есть, сэр! - ответил вегикел.
- Домой отменяется. Идем по ранее указанному маршруту. И чтоб никаких домой!
Всем отчетливо послышалось, что вегикел щелкнул каблуками и отрапортовал в смысле "Яволь, группенфюрер!".
Новый поворот дел не слишком обрадовал компанию, если, конечно, не считать Тима, который отреагировал реакцией "Молодец, папка!". Мария, несколько порастеряв изрядно прикопленную стервозность, даже присела от огорчения, хотя там, где она стояла, присаживаться было совсем некуда. Остальные отреагировали хоть без восторга, но послушно, потому что антиалкогольные таблетки вегикел им не предложил.
- И прежде чем я уединюсь со своим вегикелом Максимом, чтобы с моей помощью подсказать ему правильный путь к нашей с вами дестинации, то бишь к тому направлению, которое единственно верно, я хочу, дорогие друзья - воскликнул с воодушевлением Анатоль Максимович, злобно, впрочем, глядя на жену своего сына Марию, - я хочу, дорогие мои друзья, объяснить вам, почему вам так повезло, что вы из своего затхлого поселка (слово "поселок" Анатоль Максимович выделил максимально презрительно) вдруг попали в путешествие по Глубокому Космосу!
Ни к кому не обращаясь, Боб Исакович издал недовольное ворчание.
- Ну как же, - сказал он исключительно себе под нос. - Глубокий космос - это глубокий блев. А неглубокий космос...
- Он еще жалуется! - подал свой возмущенный голос вегикел Максим, но Анатоль Максимович продолжить ему не дал.
- О, как ты неправ, Боб Исакович, о, как ты неправ! - воззвал он к Бобу Исаковичу, постепенно приходя в экстатическое умиление, что в переводе с научного означает энтузиазм. - Глубокий, как ты говоришь, или как мы говорим, звездонавты-регрессоры, ломовой блев есть всего лишь побочная реакция непривычного к Глубокому космосу новичка. Побочная, легко проходящая и в момент забываемая реакция, потому что увиденное в Глубоком Космосе затмевает, не побоюсь этого слова (во папка дает! - восхитился при этом Тим), чего там в самом деле бояться, затмевает все примитивные, Боб Исакович, физиологические реакции.
- А чего там видеть-то? - мрачно возразил Боб Исакович, совсем энтузиазмом Анатоль Максимовича не проникнутый и в глубине души стремящийся поскорей домой. - Видеть-то там чего, спрашиваю? Тьма да точечки-звездочки. Этого добра и на Станции сколько хочешь. Если свет выключить.
- Максим! - загадочно усмехаясь, провозгласил Анатоль Максимович.
- Очень внимательно слушаю, - отозвался вегикел.
- Нет, Максим, - по-прежнему загадочно улыбаясь, заявил Анатоль Максимович, - на это раз внимательно слушать будут как раз тебя, потому что, согласно моей просьбе, ты сейчас прокомментируешь высказывание нашего гостя Боба Исаковича насчет того, что в Глубоком Космосе ничего, кроме, как он выразился, "точечек-звездочек", не видно. Так ли это, расскажи нам, Максим!?
- Ну, что же, - ответил вегикел. - Могу заверить вас, уважаемый Боб Исакович, а также и Аскольд (который, по моим наблюдениям аналогичных взглядов придерживается посредством согласительного кивка), что вы не совсем точно представляете себе режимы полета в Глубоком Космосе.
Аскольд, который прежде никогда с вегикелами не общался и вообще в этом смысле был чрезвычайно темный мужчина, очень испугался и на всякий случая тихонько скрестил пальцы.
- Да я ничего такого не имел в виду. - ответил он, обращаясь к стене, из-за который слышался голос вегикела, доверительный и густой. - Звезды, они, конечно, в разных режимах. Особенно если в Глубоком Космосе. Что ж тут спорить.
Боб Исакович, который о режимах полета в Глубоком Космосе знал только то, что от них тянет блевануть, и поэтому считал, что хорошо подкован в вопросе, издевательски хихикнул. Между тем, вегикел продолжал:
- Разумеется, уважаемый Боб Исакович, существует и визуабельный режим, когда, как вы выражаетесь, видны только "точечки-звездочки", но он уже давно вышел из моды. Вы, может быть, заметили, что до сей поры ни звездочек, ни точечек на протяжении всего предыдущего полета из соображений спокойствия души вам не демонстрировалось. Из трех наиболее применямых в настоящее время режимов, наиболее известен наиболее применяемый мемориальный режим, поскольку таковой требует минимальных информационных затрат и дает наиболее точное представление об окружении вокруг вегикела.
- А, - сказал Аскольд. - Вот оно что!
- Демонстрирую, - сказал вегикел.
В тот же момент стены вегикела растаяли и друзья оказались на некой такой платформе, с громадной скоростью несущейся сквозь пейзажи. Ничего, правда, глубоко космического в тех пейзажах не наблюдалось. Спереди громоздились черные горы на чистом зеленом фоне, сзади стремительно утекал назад пейзаж внутреннего убранства комнаты с вешалкой и холодильником - тоже почему-то зеленым. Справа одна на другую налезали сиреневые рожи с бессмысленным выражением лиц, слева дралось между собой что-то совсем уже непотребное, а сверху происходил не очень понятный производственный процесс с применением конвейеров и длинных желтых плакатов. Кто-то далекий и заграничный не то горько плакал, не то в состоянии опьянения пел.
- Вот-вот! - прокомментировал Анатоль Максимович растроганным голосом. - И картинки, между прочим, все время меняются.
- Демонстрируются в таком режиме уже имеющиеся видеозаписи, сделанные нашими регрессорами на ближайших к нам небесных телах. Теперь. Второй по модности режим...
- Погоди со своим вторым режимом, Максим, - с некоторым раздражением перебил вегикела Анатоль Максимович. - Все же таки тут какая-никакая, а женщина.
- Pardonez moi! - извинился вегикел, хотя никто даже и не подумал его понимать. А если кто и подумал,то все равно ни черта не понял. Поняли только, что Максим извиняется. Народец-то у нас темноват на Аккумуляторной станции. - Тогда...
- Да и третьего тоже не надо, не произведет! - несколько усилив раздражение голоса, опять прервал Максима Анатоль Максимович, а далее изобразил благостный вид и обратился уже ко всем:
- И дело, дорогой мой Боб, хоть ты и дурень первостатейный, но это строго между нами, дело, дорогие мои совегикельники, не только в том состоит, чтобы интересными пейзажами созерцаться, дело в цели, к которой мы все с вами сегодня договорились идти. Ид. Ти.
- О чем это мы договорились? - хмуро спросил оскорбленный Боб Исакович, тогда как Аскольд энергично внимал, Тим слушал, Мария смотрела, а Проспер Маурисович подозревал.
- О цели, дорогой мой Боб, щенок ты паршивый, которую я ранее наметил себе одному. Которая снилась мне моими одинокими без сына ночами, к которой даже на самый короткий дюйм я уже даже и приблизиться не мечтал - о Планете, дорогие мои, Где Все Можно!
- Ну, поехал, - сказал на это Проспер Маурисович, не столько потому, что ему было что сказать исключительно умное, а сколько потому, что по его мнению, настала именно его очередь выражать мнение вслух. А то все какие-то Бобы да Аскольды. - Опять снова-здорово! Ты уже рассказывал про эту свою планету. Раз этак шестьсот восемьдесят четыре!
- Ты прав только отчасти, Проспер, взятый мною, кстати, по твоей же просьбе в наше рискованное путешествие.
- Рискованное? - в свою очередь переспросил Аскольд. - Что ж ты раньше-то...
- Тебе-то откуда знать, по чьей просьбе, Анатоль Максимович, - хмуро и одновременно возразил Проспер, совершенно не оказавшись услышанным.
- Но я не рассказывал об этой планете, - невозмутимо продолжал Анатоль Максимович свою речь, - в тот момент, когда мы уже мчимся к ней со всеми реакторами наизготовку (Кстати, еще не мчимся, - как бы про себя поправил его вегикел). Ты послушай, Проспер! Ты ни с чем не спутаешь приближение к этой планете. Сначала - если в первом режиме - впереди все покрывается белым. Потом чернеет. Потом ты оказываешься перед Черной Дырой, нигде на картах галактик не обозначенной - потому что те, кто ее находили, или погибали, или скрывали от других свое знание о Планете, Где Все Можно. Скрытая такая, понимаешь, Дыра.
- А дальше бесконечный разрыв! - восторженно вставил Тим, который всю эту историю слышал с детства с регулярностью отцовских запоев.
- Именно, Тимочка, именно! - подтвердил Анатоль Максимович.
О Черной Дыре Анатоль Максимович рассказывал обычно самым близким родственникам, то есть Тиму, а другим знакомым по причине их невежественого недоверия предпочитал умалчивать. Он и сам толком не понимал, что это такое, хотя спрашивал многих и прочитал множество по этому поводу научных и околонаучных статей. Дело в том, что Анатоль Максимович, при всей своей профессиональной квалификации, в теории элементарных частиц, причем даже в элементарной их теории, которую обычно называют "приготовлением к введению в основы", разбирался безбожно слабо. У Анатоль Максимовича было неприятие математики, близкое к содроганию. Он не смог бы объяснить этот эффект так, как, я извиняюсь, попытаюсь вместо него объяснить я.
Вот, предположим, вы приближаетесь к Черной Дыре, которая, как известно, захватывает все живое и в себя втягивает, стоит только приблизиться к ней на опасное расстояние. Вот вы начинаете на нее падать. Это происходит очень быстро; вы, конечно, ничего такого, о чем я дальше раскажу, просто не замечаете, но если б вы замечали, происходило бы так.
Великий Ньютон учит - чем дальше вы от Черной Дыры, тем вас к ней тянет слабее, но все равно сильно. Когда вы на нее падаете, например, головой вниз, то голову вашу к ней притягивает сильнее, чем ноги, которые наверху, потому что они от Дыры, которая вовсе не дыра, А просто так называется, немножечко дальше. Немножечко - это сначала. Но по мере того, как вы на Черную Дыру падаете, разница в притяжении между ногами и головой начинает сказываться все сильней и сильней. И наступает момент, вы уж извините, когда вам стало бы больно, если б только вы не падали так быстро - вас растягивает, а потом разрывает напополам.
Казалось бы, прости-прощай, дорогая жизнь, здравствуй, Петя. Но дальше, поскольку вы потери осознать еще не успели, происходят дальнейшие события в нижеследующем порядке. Ваши две половинки тоже разрываются, и тоже напополам. Потом разрываются четвертинки. Потом - и так далее, до теории элементарных частиц, которая, как нам известно из слегка информированных источников, гласит: есть минимальный размер, меньше которого никакого размера нет. И, соответственно, ваша частичка, которая этого размера достигла, разорваться уже просто никак не может - по законам физики, утвержденным и должным образом проголосованным Межгалактическим законодательным собранием, которое мы с вами каждые восемь стандартных лет с таким трудом переизбираем.
Ну вот никак не может эта частичка еще раз напополам разорваться - а вы, то есть ваши бренные, все еще падаете на эту дыру. И потому должны разорваться еще раз напополам, потому что иначе нарушатся физические законы. Разорваться вы, кстати, тоже не можете, за это уж пожалуйста, извините - и опять-таки все из-за тех же законов, очевидно неправильных.
Но закон есть закон. Особенно физический. И если он в любом случае нарушается, то нарушаются тогда уже все абсолютно законы, в том числе и Закон об Ипотеке. Но это к слову.
А когда нарушаются все физические законы, утверждает теория, может случиться все, что угодно. В том числе вы можете встретить дьявола и ожить - тем более, что умереть вы к тому времени не успели.
Как рассказывал неоднократно (и, конечно, не так наукообразно) Анатоль Максимович, попав однажды по недоразумению в Черную Дыру, встретил он не дьявола, а самого Бога. Тот сидел посреди заштатной такой планетки, в небольшом таком кафе за рюмкой местной водки и приветливо улыбался.
Увидев такое, Анатоль Максимович просветленно спросил:
- Скажи, приятель, уж не ты ли, сотворивый сие?
На что существо, упорно называемое Анатоль Максимовичем самим Господом Богом, ответило утвердительно и спросило в свою очередь:
- Чего тебе надобно, Анатоле?
И тогда Анатоль Максимович, настрадавшийся перед тем и вообще склонный к спиртному, вместо счастья для всего человечества попросил рюмку.
Дальше Анатоль Максимовчи помнил то, что оказался посреди черт знает какого Глубокого Космоса, но уже не в Черной Дыре. И с той поры, натурально, обуреваем мечтой.
- Что ж ты, Анатоль Максимович, такой дурак? - поинтересовался Проспер Маурисович. - Вот неужели трудно было спросить, какое первое место в мире занимает Комкон-2, и где ему искать Странников, для поиска которых он предназначен?
На что ответили ему несколько человек, числом два - Анатоль Максимович и сын его Тим Анатолич, - однако Проспер Маурисович успел закрыться так называемым "блоком" и попало ему совсем чуть-чуть.
- Скажу тебе после того, - сказал ему после того Анатоль Максимович, отдышавшись и успокоившись, - что из чистого любопытства спрашивал я про Странников, не упоминая, впрочем, Комкон-2, который, как тебе известно, есть организация сугубо секретная и не подлежащая разглашению. И ответил мне Бог, что Странников, если не трогать, то и они тебя тоже не трогать будут, а далее перевел разговор на темы, которые я не помню. И отстань, пожалуйста, Проспер Маурисович, подонок, сволочь, подлец, и радуйся, что тебя к этому путешествию допустили.
- Не хочется прерывать вашу беседу, - подал вдруг голос вегикел, - но мы приближаемся к точке бифуркации. Причем очень эсхатологической точке.
* * *
Никто и виду даже не подал, что чего-то там не недопонял насчет эсхатологической точки бифуркации - все как-то так встрепенулись и разволновавшись спросили, что же, мол, в таком случае прикажете делать? Один Анатоль Максимович чего-то там в своем мозгу себе отложил, но, признаться, мы так и не удосужились полюбопытствовать у него, чего именно. Вот теперь жалеем.
Анатоль Максимович сделал многозначительный вид, произнес: "Момент!", - и спешно удалился в комнату управления. По забывчивости он не отдал вегикелу распоряжения выйти из режима номер один и наши друзья остались пребывать в окружении диких рож, джунглей и унитазов. Анатоль Максимовича причем не видя.
- Видал, как? - спустя немного погодя сказал Проспер Маурисович. - Бифуркация!
- Да уж! - с уважением в голосе отозвался Боб Исакович. - Не хухры-мухры! Тут по этому поводу анекдот интересный имеется. В одном модном салоне встретились тут как-то Странник и комконовец. Вот сидят они, смотрят, как перед ними бабы в голых платьях моды новые представляют, а комконовец вдруг и говорит.
Тут Боб Исакович стал усиленно вспоминать, что же именно сказал комконовец Страннику и вспомнил только конец анекдота, где было что-то насчет баньки и еще чего-то, такого же неприличного, и когда Проспер Маурисович понял, что больше на этот раз из анекдота ничего не предвидится, то он глубокомысленно заключил:
- Вот такова вся наша жизнь!
Тим, которого анекдоты и рожи совсем не веселили, пошел к себе доругиваться с Марией. Остальные тоже были не прочь разойтись, но только вот они не знали, в каких направлениях им следует расходиться, потому что в связи с некоторой потерей памяти они не помнили, где находятся их комнаты и есть ли таковые (то есть их комнаты) вообще.
- А вот интересно, какая она, эта планета на самом деле? - еще одну паузу спустя начал разговор Проспер Маурисович.
- Я думаю, Проспер Маурисович, - опять-таки отозвался Боб Исакович, - что планеты такой нет в природе нашей Вселенной. Природа таких планет не делает - они ей противны. Да еще чтоб сквозь черную дыру. Это уж, Проспер Маурисович, совсем, я думаю, сказки.
- Видишь ли, Боб, - пояснил свою мысль Проспер Маурисович, - меня лично в такой планете интересует ее такая, знаешь ли, странность. Как это можно - Где Все Можно? А странности нас, комконовцев, привлекают профессионально.
- Думаешь, Странники там?
- А где ж им быть-то еще?
- Где? Где угодно. Например, совсем нигде.
На эту реплику Проспер Маурисович оскорбился и решил временно замкнуться в себе. Там, по крайней мере, никто вслух не подвергал сомнению существование Странников. В конце концов, сказал себе Проспер Маурисович, если на той планете Странников нет, то ведь можно их там и изготовить. Если все можно.
Между тем, разобравшись с эсхатологической точкой бифуркации, Анатоль Максимович решил для разнообразия наконец-таки понять, в какую часть Глубокого Космоса занесло Максима неправильное толкование такой элементарной команды, какая перед сном была ему произнесена, и попробовать добраться до Планеты, Где Все Можно наиболее коротким путем.
И быстро выяснилось, что задачу Анатоль Максимович поставил перед собой не такую простую. Постоянное и неумеренное потребление спиртных напитков, как выяснилось, притупило его память, умерило сообразительность, но Анатоль Максимович очень рассчитывал на то неуловимое нечто, которое у регрессоров Комкона-2, так же, как и вообще дальних звездопроходцев, называется пространственным или почему-то "глубинным" чутьем.
Если кто не знает, глубинное чутье - это такая штука, без которой звездонавт не звездонавт. Если он не чует, где именно и в какой конкретно точке пространства времени следует совершить прокол, ему остается поставить свой вегикел в режим автопилотирования и ждать себе, ничего не предпринимая, куда вегикел его вывезет - и совсем не факт, что обязательно туда, куда нужно. Потому что вегикел, со всеми его громадными массивами памяти и прочими сверхинтеллекторными штучками-дрючками, чутьем совершенно не обладает.
Другие злятся и говорят, что это обыкновеный человеческий расизм, что никакого такого чутья у человека нет, точно так же, как не может быть у человека ни одного преимущества перед интеллекторным существом, а вовсе даже и наоборот, но я вам скажу - чушь! Есть оно у человека, это чутье, и вегикелы, кстати, его намного больше ценят, чем те же самые люди, вот оно как.
Чутьем своим Анатоль Максимович ужасно гордился и всегда был уверен, что оно не покинет его до самой смерти. Это совершенно неважно, что находясь как бы в изгнаниии на Аккумуляторной Станции, Анатоль Максимовичу негде было свое чутье применять - хватало и того, что оно просто было и делало его королем пространства-времени.
А теперь, ткнувшись раз, ткнувшись два, Анатоль Максимович почувствовал, что извините.
Причем с вегикелом вообще конфуз получился - Анатоль Максимович никак не мог сообразить, какие это такие координаты ему его Максим называет.
- С вами, - обратив внимание на такое дело, заметил после долгих разбирательств Максим, - истощится даже интеллекторное терпение. Я, Анатоль Максимович, вам на чистейшей интерлингве уже битый час твержу одни и те же координаты, а вы все спрашиваете: "А где это?".
- Нет, правда, а где это? - недоуменно спросил Анатоль Максимович. - Ты мне какую-нибудь привязку скажи.
- Какую я вам могу сказать привязку, когда сюда еще ни одна нога человека не вступала! - ответил Максим. - Откуда мне вам взять привязку, когда ее здесь отродясь не было. Девственные, вам же говорят, места! И не знаю я, какая галактика, что вы ко мне все с названиями пристаете. Нет здесь никаких названий.
- А если в первом режиме посмотреть?
- Нет, ну вы все-таки не очень понятливый, Анатоль Максимович. Если привязок нет, названий нет, нога не вступала, то откуда же взяться здесь первому режиму, странный вы человек!
- При Проспере такое не говори. Обоих сгноит. Ты все-таки покажи мне первый режим.
- Ну, пожалуйста, если вам так хочется. Хозяин - вы! - оскорбленно ответил вегикел и комната управления погрузилась во тьму.
- Это что? - спустя после паузы спросил Анатоль Максимович. - Это вот и есть твой первый режим? А где рожи?
- Очень я на вас удивляюсь, Анатоль Максимович, - так прокомментировал вегикел заданный ему вопрос. - Вы разве не поняли, что с рожами это был демонстрационный режим, утрированный. Не темноту же им показывать. Я в том смысле вас понял тогда, чтоб проняло.
- Ну, пронять-то оно... Постой-ка, постой-ка! - вдруг сказал Анатоль Максимович, вглядываясь во тьму. - А вот это там что, светленькое такое?
- Где? - сказал вегикел.
- Хороший вопрос от вегикела! - похвалил Анатоль Максимович. - Я вижу, а он не видит. Он "где" спрашивает. Да вон там же, погляди хорошенько!
- А. Это там, что ли? Такое светленькое?
- А какое же еще оно может быть здесь, - возмутился Анатоль Максимович, - посреди этой сплошной черноты?
- Я думаю, Анатоль Максимович, - ответил вегикел, - что следы какого-то мелкого и древнего события, случайно зафиксированного астрономами. Что-нибудь типа Сверхновой или ну я не знаю.
- Во-во! - гордо сказал Анатоль Максимович. - Вот тем-то вы и отличаетесь от нас, от регрессоров, что не чуете, куда надо соплы направлять. А я чую - оно! Туда давай.
Вегикел направил соплы, куда ему было сказано, и сделал такой жесткий прокол, что Боба Исаковича чуть не вывернуло наизнанку - очень потом ругался. Однако их снова постигла неудача и они забрались еще дальше вглубь Глубокого Космоса.
- Так недолго и заблудиться, - осторожно посетовал вегикел, на что Анатоль Максимович отреагировал очень бурно.
После пяти или шести дополнительных попыток выбраться не то что к Планете, Где Все Можно, но и просто хотя бы куда-нибудь поближе к Обитаемому Ареалу, вегикел сказал:
- Мне-то вообще-то что, Анатоль Максимович, я механизм, мне не больно, я таким галопом хоть тысячу лет скакать могу. Но мне вас и гостей ваших до слез жалко. Я вас, Анатоль Максимович, христом богом предупреждаю: еще один такой скачок - и я тогда точно заблужусь.
Анатоль Максимович был от всей этой ситуации очень нервен, в душу к нему начало закрадываться страшное подозрение, что неумеренное потребление спиртных напитков дурного качества может сказываться не только на памяти или, там, скажем, уме, но и на глубинном чутье также. И он после такого неуважительного замечания со стороны Максима совсем уже был готов с ним очень крупно поговорить, чтоб не вмешивался, железяка такая, в творческий процесс проникновения в пространство и время, но в этот момент в комнату управления, размахивая бутылками и руками, ввалились Боб Исакович, Проспер Маурисович и Аскольд - каждый из них чрезвычайно пьяный.
- Новый анекдот! - закричал Боб Исакович Анатоль Максимовичу, который на которого при этих словах посмотрел грустно. - Возвращается комконовец из командировки домой, а жена лежит в постели со Странником... Или нет, не так! Наоборот! Приходит жена из командировки домой, а в постели муж со Странником. Забыл. Но очень смешно!
- И вот так вся наша жизнь, - мрачно отрезюмировал Проспер Маурисович, на что Аскольд захихикал.
В который раз за этот тяжелый день Анатоль Максимовичу пришлось немного выждать спустя после многозначительной паузы, после чего он заорал:
- Во-о-он!
Все сразу подошли к Анатоль Максимовичу и стали его сильно жалеть. И от их жалости обмяк Анатоль Максимович, и отхлебнул из бутылок, и пожаловался им на полную потерю глубинного чутья. Анатоль Максимовича успокоили, сказав, что это от абстиненции и что надо ему еще из бутылок немножечко отхлебнуть. Что он тут же, из желания восстановиться, и отхлебнул.
Тут вегикел сказал:
- Анатоль Максимович и его гости, - сказал он тут, - Еще раз хочу известить вас об угрожающей нам опасности затеряться в необозримых глубинах Глубокого Космоса и потому не производить больше экспериментов по быстрейшему достижению цели, в которую, кстати, я не очень-то и верю. Я предлагаю вам всем, во имя вашей же безопасности, передать все управление мне, а я, в свою очередь, включу реверсивный режим и пойду по нашим же следам, пока мы не попадем на Аккумуляторную Станцию или, если уж вам так заблагорассудится, в границы Обитаемого Ареала. Потому что еще один такой скачок и я за последствия не ручаюсь.
- О, времена, о, ндравы! - воскликнул на это Анатоль Максимович, предварительно из бутылок еще разок отхлебнув. - Нас учит автомобиль! Он говорит нам, чистокровным людям, что нам делать, а мы покорно следуем его приказаниям из-за нашей собственной немощи. А? Я говорю на это! Включай еще раз первый режим, вегикел, подло тобою выключенный и строго следуй моим приказам, возражениями меня не гневя!
И снова в комнате управления воцарилась полная темнота.
На этот раз темнота была действительно полная и даже в чем-то страшная, но Анатоль Максимович вглядывался очень старательно и преуспел, увидав слева какие-то плавающие круги.
- Туда, вегикел! - приказал он, для верности показывая рукой. - Здесь! Шесть - один - ноль - пять - восемь и попробуй только не понять то, что я тебе приказал!
- Здесь?!! - акцентируя невероятное удивление, спросил вегикел. - Но здесь же ничего нет.
- Исполняй!
- Ну, - умывая руки, сказал вегикел, - раз вы так хотите... - Однако на середине фразы он вдруг был прерван Аскольдом.
- Ой, простите меня, пожалуйста, ой, вы подождите немножечко, - сам своей смелости изумляясь, сказал он, - но вот вы, пожалуйста, если можно, спасибо, чуть-чуть правее подайте. Мне кажется, я вот просто так чувствую, что это будет вернее.
При этих словах вегикел хмыкнул с явственным оттенком презрительности, а Анатоль Максимович приготовился как следует возразить, но тут на сцену выходит Тим, который, помирившись с Марией и для большей верности ее за плечи обняв, как раз в этот момент появился в комнате управления.
- Нет, - своим глубоким голосом сказал и даже провозгласил он. - Надо не просто чуть-чуть правее, а еще чуть-чуть и самую капелечку на запад, я сам скажу, когда надо произвести манеувр.
И если на слова Аскольда Анатоль Максимович собирался интенсивно возражать, то на желание своего сына Тима самолично провести манеувр ответил полным согласием и восторгом.
- Скажи, Тим, у тебя что - чутье? - спросил он.
- Папа, да. - опять же глубоким голосом ответил ему Тим, гордо обнимая Марию, почему-то молчащую безо всякой злобы. - У меня чутье. Я так чувствую.
- Вот кем мой сын будет - звездонавтом первого класса! - заявил в качестве реакции Анатоль Максимович и еще раз отхлебнул из бутылок.
- А я? - поинтересовался Аскольд. - Буду ли я тоже звездонавтом первого класса, как вы думаете, Анатоль Максимович?
Но Анатоль Максимович не обратил внимания на его вопрос.
- Максим! - провозгласил и даже приказал он. - Этот манеувр проведет мой сын Тим.
И Тим скомандовал Максиму совершить прокол пространства-времени, и когда оно прокололось, Максим произнес:
- Хм! Ваш сын, Анатоль Максимович, очень удачно произвел манеувр.
Вот так, случайно и невзначай, находят свое место в жизни большие таланты.
Вместо полной темноты первого режима пространство вокруг них тускло поблескивало разноцветными, хотя и довольно бледными, пятнышками. Тим переполнился чувствами и еще крепче обнял Марию, отчего та немножечко хрустнула, ни слова, впрочем, не возразив.
В обстановке полного восторга и обожания Тим, который очень много от отца знал о проколах, провел еще три-четыре манеувра, в результате которых вегикел наконец выбрался в пространство, сплошь обступленное ногой человека. Максим сообщил координаты, Анатоль Максимович, сильно прищурившись, обнаружил несколько хороших привязок и сообщил:
- Вот теперь добраться до Планеты, Где Все Можно - сущий пустяк. Максим, я передаю тебя в хорошие руки, которые за считанные проколы приведут нас к желанной цели. Значит так, Тим. Доберешься вон до того облачка, за ним налево два прокола по шестьдесят, а потом ищи во втором режиме рыжую майку. Это мой тайный и очень секретный знак. А я пойду отдыхать, потому что сегодня я уже утомился.
* * *
Допив из бутылок, Анатоль Максимович отправился в свою спальню на заслуженный отдых, однако отдохнуть ему так и не удалось.
Во-первых, из-за того, что хотя Тим и обладал ярко выраженным глубинным чутьем, однако практических навыков управления вегикелом у него не было и он нуждался в мудром руководителе. Вегикел же, со своей стороны и одновременно в свою очередь, на что-то, совершенно никому не понятное, обиделся и со своими советами к Тиму не приставал. Мол, пожалуйста, Тим Анатольич, распоряжайтесь, а мое дело выполнять и мне глубоко наплевать, Тим Анатольич, на то, что у вас получится в результате.
А в результате Боб Исакович при каждом проколе (их на самом деле получилось не три-четыре, а больше десятка) изводил килограммы антиблевательных таблеток, предупредительно вегикелом ему предлагаемых. Анатоль Максимович таблеток не просил, потому что считал, что таблетки на него не действуют, однако всякий раз в груди у него что-то глухо и болезненно екало, после чего он мучительно просыпался. И чтобы уснуть по новой, Анатоль Максимович дополнительно отхлебывал из бутылок. При полном и неодобрительном молчании со стороны вегикела. Поэтому на следующем проколе Анатоль Максимович просыпался еще более мучительно и стонал.
Когда же Тим добрался наконец до желтой майки, указанной Анатоль Максимовичем в качестве ориентира (она оказалась не то чтобы желтой, а скорей красноватой, но на ней большими буквами было написано: "Секретный знак"), Тиму пришлось бежать к отцу за дальнейшими указаниями.
Анатоль Максимович к этому времени был уже значительно отхлебнувши и перестал очень хорошо оценивать окружающую действительность. Также и его речь стала недостаточно разборчивой для четкого понимания, поэтому Тим вынужден был, даже после консультаций с невероятно официальным вегикелом, вновь и еще раз вновь обращаться к Анатоль Максимовичу за указаниями и для того его еще раз мучительно пробуждать.
Анатоль Максимович такому отдыху был не слишком-то рад и в конце концов распрощался с мыслью хоть немножечко отоспаться. Он был очень зол, но никак не мог определиться с тем, на кого. Для начала он немного поругался с Марией, которая ругалась с ним молча, но от того еще оскорбительней. Потом он попробовал пристать к Тиму, но Тим только отмахнулся, потому что ему куда интересней было с вегикелом, пусть даже и таким официально настроенным. Перепробовав по очереди конфликтные беседы с Аскольдом (изгнанным из комнаты управления за неуместные хихикания при виде оставленных Анатоль Максимовичем секретных знаков) и Бобом Исаковичем, но не преуспев по причине их моментального испуга и убегания, Анатоль Максимович остановился на тоже очень нетрезвом Проспере Маурисовиче, который грозно выражал свое неудовольствие тем, что на нем остановились, и пытался из-под Анатоль Максимовича без потерь выбраться, в результате чего оба свалились на диван и продолжали беседу там, крепко обнявшись.
Во время этой беседы их потревожил Тим, который вышел из комнаты управления чем-то необычайно взволнованный.
- Отец! - необычайно взволнованным голосом воскликнул он. - Там, впереди, Черная Дыра, очень похожая на ту, о которой ты говорил!
Не сразу ему удалось прервать увлекательную, но не очень разборчивую беседу отца с Проспером Маурисовичем, который почему-то настойчиво называл Анатоль Максимовича женским именем Сгалуфа. Но если человек упорен в достижении цели, у него получается все.
Анатоль Максимович туманно посмотрел на своего сына и спросил:
- Ты меня звал, сынок?
- Да, папа, - в который раз воскликнул Тим с волнением уже несколько попритихшим, но зато раздраженно. - Я хотел сказать тебе, что впереди находится Черная Дыра, похожая на ту, о которой ты говорил.
- Дыра? - переспросил Анатоль Максимович.
- Дыра, - подтвердил Тим.
- Черная Дыра? - переспросил Анатоль Максимович.
- Черная, - подтвердил Тим.
Анатоль Максимович немного помолчал, затем задал сыну свой следующий вопрос.
- Скажи, Тим, - произнес он довольно внятно и с подозрительным выражением глаз, - эта Дыра, она что, совсем черная?
- Нет, папа, она черная не совсем, - ответил Тим с нарастающим торжеством в голосе. - Она похожа на ту, о которой ты мне столько раз говорил. Она с теми самыми кружавчиками по ободку.
- С кружавчиками? - еще подозрительнее спросил Тима его отец Анатоль Максимович.
- С ними, - провозгласил Тим и протянул своему отцу руку - мол, пошли, покажу.
И бросив Проспера, Анатоль Максимович резво вскочил на ноги, будто и не пил совсем, а только чуть за компанию пригубил. Лицо его, правда, было той же безобразной для глаза мордой, какую он имел всегда после неумеренного приема спиртных напитков, хотя взгляд, только что безжизненный и тусклый, стал реактивен и устремлен.
- Пошли, сынок, - сказал он Тиму еще не совсем податливыми губами. - Мне надо посмотреть самому.
И они торопливо скрылись.
- Что это они про дыру? - тревожно спросил Аскольд. - Я что-то не понимаю.
Проспер Маурисович в ответ прохрапел мелодию, а Боб Исакович в качестве ответа на вопрос Аскольда начал рассказывать новый анекдот.
- Встречаются в баре комконовец и Странник, - сказал Боб Исакович. - Тут Странник и говорит: "Послушай, комконовец, а почему ты такой дурак?". Нет, он не то начал спрашивать. Это в конце про дурака было...
- Вот такова вся наша жизнь, - очень внятным голосом зареагировал Проспер Маурисович и собрался было прохрапеть еще одну мелодию, как вдруг из комнаты управления раздался хриплый и страшный рев.
- Что еще там такое? - встревоженно спросили друг друга друзья и пошли смотреть, что там такое.
Зайдя в комнату управления, они быстро поняли, что ревел Анатоль Максимович в качестве радостного возгласа.
- Она! - топая ногами, ревел Анатоль Максимович. - Сынок, это она самая! Я уж и не ждал увидеть ее! Тимка, сейчас мы с тобой увидим самую настоящую Планету, Где Все Можно! Ты не верил, а теперь вот она тебе, прямо перед твоим носом!
- Ну, - со скепсисом в голосе заметил на это Тим, - пока передо моим носом Черная Дыра. Простая Черная Дыра, пусть даже и с твоими кружавчиками. А это значит, папа, что нам следует незамедлительно провести еще один манеувр, чтобы ненароком не попасть в смертельное поле ее невозможно сильного притяжения.
- Ничего ты не понимаешь, Тим, - очень громко и взволнованно проревел в ответ Анатоль Максимович. - В нашем деле ты еще, хоть и талантливый, но совсем-таки новичок и потому не понимаешь, что никаких манеувров производить не надо, а надо просто переть на нее и все. Только с умом переть, потому что штука эта очень опасная.
- Экхм! - сказал в этот момент вегикел. - Я бы вам все-таки не советовал, Анатоль Максимович, кончать со своей жизнью подобным образом. Я-то ладно, однако оглянитесь - вокруг нас люди.
- Какие люди! - отмахнулся от вегикела Анатоль Максимович, - Ты давай прямо!
- Прямо я, конечно же, дам, но вокруг вас, Анатоль Максимович, люди, которые, в отличие от вас, еще пока немножечко хотят жить. И в те несколько минут, когда еще возможно провести манеувр, я бы вам настоятельно посоветовал...
- Советуй, дорогой Максим, что тебе вздумается, - горячим и страстным ревом ответил ему Анатоль Максимович, - но только никуда не сворачивай, а я тебе скажу, когда и чего.
Посторонний наблюдатель немало, наверное, подивился бы чудесной метаморфозе, в считанные мгновения происшедшей с Анатоль Максимовичем при виде этой странной Черной с кружавчиками Дыры. Только что он, как уже было сказано, имел вид безобразный и умопомрачительно пьяный, с трудом связывал между собой глаголы и существительные, причем из глаголов использовал в основном только один, а прочие части речи полностью игнорировал. Однако зрелище неумолимо приближающиейся Черной Дыры совершенно Анатоль Максимовича отрезвило. О недавнем приеме спиртных напитков свидетельствовало лишь некоторое порозовение кожи лица, причем более всего пористых частей носа. Движения его стали экономными и четкими, дыхание равномерно вздымало грудь, взгляд сиял и даже как-то все у него лет на двадцать помолодело.
Вот что наделала с Анатоль Максимовичем обыкновенная Черная Дыра со смешными оранжевыми кружавчиками по ободку и компактной надписью в правом верхнем углу: "Та самая черная дыра. Секретный знак".
Однако посторонних наблюдателей в вегикеле не было никого. Из непосторонних же никто особенно не взволновался таким неестественым превращением. Ни для кого из них Анатоль Максимович не стал сколько-нибудь красив. Наоборот, он стал для них невыразимо ужасен, ибо воплощал в себе очень скорую смерть.
- Мы сейчас умрем, да? - робко спросил Аскольд.
Никто ему не ответил.
- Пап, - сказал Тим. - Я все понимаю, ты всерьез думаешь, что это неопасно, что там, в этой самой... с кружавчиками... и вправду что-то живое есть...
- Ой, да подожди, не мешай! - резко осадил его Анатоль Максимович. - Здесь надо максимум концентрации, а тут ты со своими глупостями!
Анатоль Максимович пристально и с жаром следил за передним экраном и время от времени чуть-чуть покачивал управляющий набалдашник, крепко и уверенно сжимая его в руке.
- Да что ж ты смотришь, Тим! - возмутился Боб Исакович. - Я совсем не хочу умирать из-за твоего сумасшедшего папочки. Дай ты ему как следует, отними ты у него управление. Ведь ты посмотри, он ведь прямиком на Дыру прет!
Одна Мария, всеми забытая в углу комнаты управления, сидела на самом краешке кресла и энергично кивала, как бы говоря всем присутствующим: "А я говорила! Я предупреждала!". И странное молчание ее в такую тяжелую минуту так и осталось загадкой для рассказчика этих слов.
Анатоль Максимович произвел наконец все необходимые, но почти незаметные глазу манипуляции с набалдашником, шумно перевел дух, отчего в комнате остро запахло спиртом и сказал каким-то сдавленным и непривычно спокойным голосом:
- Кажется, все. Теперь, Максим, по команде "стоп" резко сбавляй... скажем, на двадцать, можно двадцать два, а больше, наверно, не надо. Ты меня понял, Максим?
Максим, который уже зарекся вступать с Анатоль Максимовичем в ненужные увещевания, четко ответил:
- Что ж не понять? Сделаем, Анатоль Максимович. До вхождения в зону мгновенного и безудержного падения остается две с половиной минуты. После чего нас, в полном соответствии с теорией мгновенно и безудержно разорвет.
Анатоль Максимович благосклонно кивнул и в ожидании замер.
- Да сделайте же что-нибудь кто-нибудь! - в панике закричал Боб Исакович. - Тим, Мария, Аскольд, вегикел, где этот комконовец, пьяная его харя!
- Я здесь, - слабо пропищало от двери.
- Пап, - сказал Тим. - Ты бы и вправду...
- Нет, а что, мы сейчас действительно все умрем? - все тем же робким голосом спросил Аскольд непонятно кого.
И тогда Анатоль Максимович яростно ко всем обернулся.
- А как же, милый, а как же! - загремел он. - Ты ведь хочешь туда, Где Все Можно! Ты ведь к Богу на прием хочешь, так это называется! А к Богу со смирением не пробьешься, к нему с боями прорываются, через смерть! Если он есть, Бог, то как же к нему иначе? Через все бросить, через боль, через бесконечное разрывание, через смерть!
С этими словами он также яростно отвернулся к переднему экрану, почти уже полностью покрытому пугающей чернотой.
- Вот такова наша жизнь, - слабо пропищало от двери.
В комнате управления остро пахло перегаром и наезжающей смертью. Никто, кроме Анатоль Максимовича, не дышал. Всех словно парализовало тяжкое ожидание - глаза расширены ужасом, мускулы от напряжения сведены, хочется сказать что-нибудь такое прощальное, да только в голову ничего не приходит и горло перехватило... Такой настал миг - всего один, а после него должно было начаться действие по нейтрализации сумасшедшего пьяницы.
Этот именно миг и спас Анатоль Максимовича от неминуемой смерти, или по крайней мере, жестоких увечий со стороны его же собственных пассажиров. Потому что в этот именно миг он и завопил как резаный:
- Стоп, Максим, стоп, безмозглый вегикел, шесть проколов тебе в разные стороны!!!
И повел куда-то в сторону набалдашник.
Вот так у нас делается всегда - кое-как и безо всякой техники безопасности. Нет бы Анатоль Максимовичу предупредить, что ожидается экстренное и сложное торможение, глядишь - и вообще ничего не произошло бы. А так - всех бросило вперед и в Анатоль Максимовича кое-кого впечатало. Мария упала с краешка своего кресла и сильно расшибла нос, отчего сразу вспомнила своего любимого мужа. Тим стукнулся обо что-то головой, да так, что у него потом часа два в голове гудело. А больше ничего летального ни с кем не произошло.
Правда, Боб Исакович потом часто рассказывал, что он почувствовал как его какая-то очень сильная сила разрывает напополам в точном соответствии с теоретическими предсказаниями Анатоль Максимовича, которому, кстати, как и Просперу, не сделалось ровно ничего. Но это Боб Исакович говорил неправду - падение на Черную Дыру происходит мгновенно, во всяком случае, за такие короткие времена, что никто ничего не может почувствовать. Или, в некоторых режимах, чувствует вечно - что, как говорят физики, на самом деле одно и то же, что и мгновенно.
Словом всех сильно разорвало, но никто ничего еще у почувствовать не успел, что умер, как снова их склеило и оказалось, что они снова летят себе по пространству-времени как ни в чем не бывало.

А когда все маленько очухались от полученной ими встряски и первым делом обратили взгляд на экран, то на экране никаких Дыр с кружавчиками не увидели, никаких загадочных надписей не прочли, потому что ничего не было на экране - только чернота, да посреди черноты красивое плетеное кресло, а на том кресле дядечка с необычайно симпатичной сигарой и сам в свою очередь тоже симпатичный необычайно.
Дядечка этот приветственно улыбался и рукой при этом приветственно им махал.
- Все, приехали, - усталый, но счастливый, сказал Анатоль Максимович окружающим его людям. - Максим сам совершит посадку, а после ее совершения вы меня разбудите, потому что сейчас я пойду спать, предварительно отхлебнув немного спиртного.
И тяжелым, пьянеющим шагом Анатоль Максимович пошел к выходной двери. Из своего угла на него с большим удивлением глядела во все глаза Мария с раскровяненным носом.
* * *
На Планете, Где Все Можно, стоял великий галдеж. Стоял он, главным образом, на небольшой такой, ровно подстриженной лесной полянке. Если бы галдеж не стоял, то из окружающих ее рощ можно было бы услышать приятные уху звуки, а также увидеть приятные глазу виды. Сразу стало бы понятно, что рощи вокруг полянки переполнены какой-то приятной живностью. То что-то прошелестит и мелькнет между деревьев - самых, между прочим, обычных, темно-зеленых, с большим обилием огромного количества мелких листьев - какая-нибудь определенная часть почти что женского тела; то зацвиркает кто-то, то загулькает, то что-то такое нежное забормочет; а то хихикнет влюбленно и крыльями затрещит... И пахло там хорошо, и погода стояла прекрасная, и все бы как на самой Земле, как ее в кино показывают, с солнцем, с небом и кучерявыми облаками - только солнце поярче, только небо потемнее, словно контрастности прибавили метропольной нашей планете.
Вот такая картина открылась бы наблюдателю, если бы, повторяем, не стоял на той лужайке галдеж. Поднятый, между прочим, нашими собственными героями во главе с Анатоль Максимовичем.
Поначалу-то Анатоль Максимовича не присутствовало, потому что он спал, устав от напряжений полета и приняв существенными глотками спиртные напитки. Без него был посажен на планету вегикел, без него Тим немножко поскандалил с вегикелом насчет разных контрольных проверок атмосферы, микробной фауны и прочих опасностей, подстерегающих звездонавта на только-только открытой планете. Но Максим твердил, что снаружи все хорошо и Тим, ухватившиись вместо отдыхающего отца за его бразды правления, позволил, наконец, скрепя сердце, "открыть все люки" (а люк был один, точней, дверь такая герметическая с герметической же прихожей) и выйти подышать свежим воздухом.
Выйдя подышать, друзья обнаружили себя стоящими на указанной выше полянке, где все, как уже говорилось, цвиркало, шептало, хихикало и т. д. Очень уютная такая оказалась полянка. А посредине увидели они уже знакомое по экрану первого режима плетеное кресло, на которой сидел неопределенного возраста, но не старый еще мужчина в белом костюме с бабочкой и приветливым взглядом на них смотрел. Только теперь он уже не махал им руками и сигару симпатичную не курил, а потягивал себе какой-то напиток из разукрашенного бокала. Приветливый дядечка и глаз хороший, и вид высокопоставленный, вот только что на кресле сидел.
Друзья тоже заулыбались и подошли к нему поздороваться.
- Здравствуйте, - сказали они. - Приятная какая сегодня у вас погода!
Дядечка на это промолчал, все также приветливо улыбаясь и потягивая свое драгоценное пойло.
Друзья немного покряхтели в недоумении и решили, что они что-то не так сделали, не зная местных порядков. Никто из них никаких других языков не знал, кроме простой фрахтовой интерлингвы, а то бы они, конечно, попытались и на других языках тоже. Но раз они языков не знали, то и пытаться не стали, а вместо этого Тим со своими браздами правления вылез вперед и задал мужчине нижеследующий вопрос:
- А вот, например, скажите, пожалуйста, какая это планета? Я имею в виду - не Планета ли это, Где Все Можно?
После того, как мужик в кресле и на это ничего не ответил, а только улыбнулся куда-то мимо, приветливое выражение лица сменилось у Тима на неприветливое. И он, наверное, что-нибудь бы грубое произнес, если бы за мужика в кресле не вступился Боб Исакович:
- Может, он глухой? - предположил Боб Исакович. - Может, он из тех, кто мозгами разговаривает? Тим, ты попробуй на всякий случай мозгами. Я это говорю тебе по дружбе, во избежание межпланетных конфликтов. А то кто его знает, чему он там улыбается?
Тим немножко подышал через нос и попробовал поговорить с незнакомцем мозгами, как посоветовал ему Боб Исакович, но только все равно ничего не вышло. Тогда Мария стала дергать Тима за рукав и кивать куда-то в сторону в том смысле, что кончай-ка, Тим, это дело, а то как бы на неприятности не нарваться.
Тим вообще-то никогда не был против насчет нарваться на неприятности, но в данном случае совет жены показался ему уместным. Потому что уж раз даже Мария не хочет ссориться, то это что-то серьезное.
Поэтому он сказал:
- Отец все это заварил, пусть теперь сам с ним и разговаривает.
После этих слов он обернулся к мужику в кресле (тот как раз отпивал из бокала и брови поднимал в выражении крайнего удовольствия), заставил себя еще один раз приветливо улыбнуться, но не сумел, и остановившись на том лице, которое у него получилось, сказал мужику:
- Вы извините, мы сейчас.
И потопал что было мочи обратно к вегикелу, где спал неразбуженный Анатоль Максимович.
Неразбуженным Анатоль Максимович остался не потому, что про его просьбу разбудить, как только совершится посадка, забыли, а потому, что сделать этого просто-напросто никто не смогли. Да, честно говоря, и не очень-то хотели его будить - потрясли, покричали в ухо, полили на голову воды, поднесли к носу стакан спиртного, да на том свои попытки и приостановили, потому что пусть человек поспит.
Теперь Тим взялся за него настолько всерьез, что через пару минут Анатоль Максимович неразборчиво мычать перестал и сел посидеть на своей космической койке. Он посидел, мотая в разные стороны головой, а потом спросил Тима:

- Послушай, как тебя, Тим, ты не знаешь, кто это меня так оглоушил?
На что Тим с интонациями Марии и почти голосом Марии ответил:
- Оглоушили тебя, папа, спиртные напитки, употребляемые тобой в неумеренном количестве.
- Да нет, - не заметив просквозившего упрека, заметил Анатоль Максимович, - сегодня меня оглоушило совсем не так. Оглоушило меня примерно так, как оглоушивает, когда мы с тобой предварительно подрались и ты победил. Мы, случайно с тобой не подрались, Тим?
- Нет, папа, мы с тобой не дрались. А разбудил я тебя вот по какой причине. Мы уже совершили посадку на Планете, Где Все Можно, и встретили одного субчика в белом костюме.
- В белом костюме? - пытаясь сообразить, что к чему, переспросил Анатоль Максимович. - В каком белом костюме?
- Ну, в таком, с бабочкой.
В мало что понимающем взгляде Анатоль Максимовича мелькнула хмурая заинтересованность - обычно с таким вот взглядом он разыскивал по карманам забытые дома ключи от входной двери.
- С бабочкой, говоришь? - задумчиво спросил он. - А где это мы сейчас?
После того, как Анатоль Максимович, к своему громадному изумлению, уяснил, что находится он на Планете, Где Все Можно, в командирской спальне собственного вегикела по имени Максим, после того, как он даже что-то такое смутное вспомнил, после того, как ему с помощью Тима и вегикела было впихнуто в рот сразу три отрезвительные таблетки, образовалась в нем энергичность, то есть неуемная жажда действовать.
- Так это тот же самый, которого я в прошлый раз видел! И молчит? И молчит, грубиян? Ну нет, сейчас этот номер у него не пройдет.
И не успели Тим с вегикелом слова сказать, как Анатоль Максимович с койки спрыгнул и убежал на полянку к "тому же самому". Который все так же приветливо улыбался, иногда, невпопад совсем, кивал головой, а в основном потягивал свое питье, выражая лицом наслаждение крайней степени.
Тогда и начался тот галдеж, о котором читатель был выше предупрежден.
Анатоль Максимович ворвался на полянку, как разъяренный носорого-тахорг. Он разметал своих попутчиков, скорбно, словно у могилы покойника, сгрудившихся вокруг плетеного кресла с выпивающим человеком, схватил того человека за грудки белого костюма с бабочкой и попытался одним мощным движением его за эти грудки из кресла подобно редиске выдернуть. Но, наверное, для достижения таким образом поставленной цели необходимы были не мощности Анатоль Максимовича, а мощности, по крайней мере, десятка сверхновых звезд. Того же самого, то есть отрицательного, эффекта добился Анатоль Максимович, попытавшись свалить человека на землю (дивными, кстати, усыпанную цветамии) вместе с его плетенкой - кресло, такое на вид воздушное, весило, оказалось, многие мегатонны.
Воскликнув что-то вроде: "Ты так, значит?", - Анатоль Максимович принялся человека за те же грудки с бабочкой остервенело трясти.
Надо сказать, что у остальных пассажиров вегикела, в том числе и у Марии, человек в кресле вызвал очень сильные подобострастные ощущения - они бы и сами затруднились объяснить, по какой причине, но наверняка не только из одного высокопоставленного вида этого человека. Буйное поведение Анатоль Максимовича по отношению к нему произвело среди них натуральный шок и тут же подвигло на на произнесение претензий, упреков и требований немедленно прекратить. Они заговорили одновременно, на одну и ту же тему, но не очень-то в унисон, отчего и произвелся галдеж.
Вообще в произведении галдежа жители Аккумуляторного Поселка равных себе в ближайших окрестностях не имели. Всеми было признано, что галдеж у них получается громкий, пронзительный и очень сильно действующий на нервы. Как-то даже приезжал в Поселок один композитор, все это дело фиксировал, а потом, у себя в Метрополии, доказывал, что это у них такое народное творчество, вроде пения.
Некоторые, впрочем, совместное произведение галдежа не одобряли и свой голос в общие хоры старались по мере возможности не вплетать, за что сами неодобряемы были. К числу подобных относился и Тим, который от галдежа только морщился и предпочитал в таких случаях действовать молча. Поэтому, едва выбежав из вегикела и обнаружив совершаемое Анатоль Максимовичем буйство, он не стал упрашивать отца прекратить свои действия, а просто подбежал к нему, обхватил поперек корпуса и стал трясти так же, как Анатоль Максимович в то самое время тряс человека в плетеном кресле.
Сам же тот человек, трясомый теперь двояко - Анатоль Максимовичем и вдобавок через посредство Тима, отреагировал на ему причиняемое беспокойство тем, что перестал отпивать из своего раскрашенного бокала и некоторой нахмуренностью, наложившейся на приветственную улыбку. Некоторая эта нахмуренность привела к большим возмущениям в окружающей поляну природе. Цвирикание из беззаботного превратилось в испуганное, бормотание стало угрожающим, по глубине рощ и по небу прокатился тяжелый далекий грохот - словом, все вокруг передернулось от гнева. Наконец и человек в кресле подал свой голос. Голос оказался обычный, баритонистый и опять же приветливый.
- Анатоль Максимович! - сказал человек, все еще пока почти приветливо улыбаясь, - Почему ты меня тревожишь? Почему ты меня трясешь и одновременно ревешь так же бешено, как хаос начала времен? И почему, если уж на то пошло, издают такие неприятные звуки все эти люди? Неужели хоть на минутку нельзя оставить меня в покое?
И так спокойно он эти вопросы задал, что испугался даже сам Анатоль Максимович. Виду, впрочем, не показав.
- Видишь ли, незнакомец, - ответил он человеку в плетеном кресле, - в прошлый раз от тебя так же, как и сейчас, трудно было добиться хоть чего-нибудь, кроме маханий рукой и приветственных улыбок. Чтобы не вызвать насмешек, мне пришлось лично придумывать некоторые детали задушевного с тобой разговора, которого, как ты помнишь, никакого на самом деле не происходило совсем. Уже покинув тебя, что само по себе чудо, учитывая проблемы с выходом из Черной Дыры, я подумал, что, может быть, ты чем-нибудь болен и следует вернуться к тебе, чтобы провести какой-нибудь курс лечения. И вот я прибываю на своем новом вегикеле, который подарен мне на день рождения моим сыном Тимом - это Тим, будьте знакомы, - и обнаруживаю тебя в том же непонятном и маловменяемом состоянии. Поэтому я решил прибегнуть к интенсивной терапиии.
Человек в плетеном кресле поднес к губам свой драгоценный бокал, в который раз отпил из него глоток, по малой величине своей просто недостойный мужчины (так оценил это сам Анатоль Максимович), выразил еще одно необычайное наслаждение, отчего сразу все зацвирикало, зашелестело, забормотало и запело в окружающих рощах, и сказал следующее:
- Врать, уважаемый Анатоль Михайлович, очень нехорошо. А мне так и просто бессмысленно. Я ведь хорошо знаю, что ты не за тем сюда приехал, и тряс меня, применяя грубую силу, только из-за того, что, по твоему мнению, иначе со мной ни о чем нельзя договориться. Ведь так?
- Угу, - мрачно подтвердил Анатоль Максимович, который и сам не любил врать, а особенно не любил быть пойманным на вранье. - Но ведь я как думал-то...
- И знаешь ли что, Анатоль Максимович, - продолжал человек в плетеном кресле, - здесь ты, пожалуй, прав. Я с уважением на тебя гляжу (и действительно посмотрел с уважением) и истинно говорю тебе - чтобы достучаться до меня, нужна немалая сила. Я как бы и не очень виноват. Мы, существа такого ранга, как я, так уж устроены, мы иначе, по-видимому, просто не можем. Но сейчас хотел бы я услышать от тебя - с какой целью вы меня посетили, а?
Анатоль Максимович откашлялся в кулачок и соответственно приосанился.
- Ну как же, - сказал он человеку в плетеном кресле. - Мы, это...
Тут он с некоторым подозрением на собеседника своего посмотрел.
- Только прежде уточнить хочется, - сказал он человеку в плетеном кресле с полным уважением, но настырно. - Мы хоть по адресу-то правильному попали? Это Планета, Где Все Можно?
- Она самая, - прииветливо улыбаясь, ответил тот.
- Так. И значит, здесь любое желаниие можно загадать и оно исполнится?
Человек в плетеном кресле скучно вздохнул и, чтоб поправить настроение, отпил еще немножечко из своей баклажки.
- Да, - изобразив бровями блаженство, ответил он Анатоль Максимовичу, - в общем, ты прав. Только хочу заметить тебе, Анатоль Максимович, что вообще-то название происходит не от того, что здесь любое желание исполняется. Совсем не от того. Здесь все можно в том смысле, что здесь принципиально нет никаких запретов. Я могу здесь делать все, что мне только заблагорассудится, да и то при условии, что я здесь один. Присутствие других, к сожалению, налагает на меня обязательства. Но это в принципе. Так-то оно никаких обязательств не налагает, а то я бы заметил.
- Но насчет исполнения желаний мы правильно попали, я так понимаю?
- Правильно, правильно, - заверил его человек в плетеном кресле и опять прибегнул к питью.
- И с заявками, стало быть, к тебе следует обращаться?
Человек в плетеном кресле кивнул и в сторону отвернулся.
Анатоль Максимовичу стало ужас как неудобно.
- Нет, ты не подумай, мы все понимаем, загруженность и так далее, а я тут к тебе со всякими для тебя мелкими вопросами пристаю...
- Это точно, - сказал человек в плетеном кресле в сторону рампы.
- Так что извини, если можешь, за нахальство, но прежде чем к заявочному процессу приступать, хотелось бы мне знать - ты-то вообще кто будешь?
От неожиданности человек в плетеном кресле икнул. Одновременно в окружающих рощах наступила полная тишина.
- То есть... что значит кто? - спросил он, не улыбаясь ни приветливо, ни неприветливо. - Летели через весь космос, в Черную Дыру, понимаешь, сунулись и сами не знаете, к кому на прием?
Анатоль Максимович не любил также, когда его выставляют дураком.
- И не знаем, друг дорогой, и откуда бы нам это знать? - с обидой в голосе произнес он. - Слухи разные ходили, что да, то да, но вообще-то нас друг другу не представляли. Ты мне прямо скажи - ты Бог или ты не Бог?
- Никаких комментариев, - ответил человек в плетеном кресле и надолго приник к своему раскрашенному бокалу.
- То есть так-таки никаких? - решил уточнить Анатоль Максимович.
- Так-таки никаких. Этого вам знать не дано.
Тут голос, ко всеобщему удивлению, подала Мария. Причем подала самый наиядовитейший из всех своих наиядовитейших голосов.
- Если попросту, то слишком много для нас чести знать, кто ты есть?
Человек или, даже так скажем - субстанция в плетеном кресле, которую такой мелочью, как ядовитый голос Марии, пронять невозможно, самым благодушным тоном ответила:
- Ну-у, что-то в этом роде.
В общем, граждане, мы не знаем, Бог это был или не Бог. Нам вообще непонятно, что оно там такое сидело в плетеном кресле. Мы просто-таки с возмущением констатируем, что если это был Бог, то Анатоль Максимович обращался с ним слишком по-хамски и мы бы на месте Бога, если это был Бог, вмазали бы ему как следует какой-нибудь там молнией, метеоритом, заразили бы его, ну мы не знаем там, какой-нибудь падучкой, трясучкой, превратили бы в пакостную гадину какую-нибудь, а то ведь это додуматься надо - на самого Бога руку поднять, если это, конечно, был Бог.
С другой стороны, если это все-таки был не Бог, то вел он себя по отношению к своим гостям прямо-таки не очень культурно (если это был не Бог) - с ним люди здороваются, добром его на вопрос просят ответить, а он себе пойло свое посасывает и вообще как бы никого вокруг него нету. Некоторая разозленность при таком некультурном поведении с его стороны (если это был не Бог) нам очень даже понятна.
- Значит, не скажешь? - окончательно решил покончить с этим вопросом Анатоль Максимович.
- Нет, - ответил человек в плетеном кресле. - Не скажу. И даже не проси. Приветливо улыбаться - пожалуйста, но на такие вопросы отвечать не буду.
- Тогда как же нам тебя в разговоре по имени называть?
Этот вопрос тоже почему-то огорчил человека в плетеном кресле, но огорчение свое он привычно подавил глотком из раскрашенного бокала и ответил:
- Зови меня просто - О'Ты. С большой буквы.
- С большой, так с большой, - покладисто согласился Анатоль Максимович. - Но ты-то... а, да, извини... я хотел сказать, О'Ты-то хоть точно все желания исполняешь?
- Да точно, точно, - с досадой ответил О'Ты. - Только не исполняю, а обладаю способностями исполнять. Я вам не бюро добрых услуг. Я тут на отдыхе и приема никому не назначал. Вы сами сюда приехали, добро, конечно, пожаловать и все такое.
Анатоль Максимович угрожающе посопел, прежде чем задать свой следующий вопрос.
- Я так понимаю, О'Ты, что ты никаких наших желаний исполнять не намерен, а просто так здесь сидишь, чтоб поиздеваться над нами. Правильно ли я тебя понимаю, уважаемый О'Ты?
- Ох, как это скучно! - в качестве ответа ответил О'Ты. - Что ж это всем так надо, чтобы кто-то их желания за них самих исполнял? Вам мало, что весь мир соткан из реализованных желаний. Это не только глубоко философская истина, но и физическая подоплека всего сущего во Вселенной. Истинно говорю вам - нет желания, достойного того, чтобы его исполнял за вас кто-то другой. Вот, например, ты, Анатоль Максимович, вот какое ты желание хочешь, чтоб я исполнил?
Анатоль Максимович был пойман врасплох и в этом расплохе несколько растерялся.
- Ну это... Ну как же... Чтоб, значит, опять в Глубоком Космосе ходить, дальние миры познавать, - ответил он недоуменно. - Что еще я могу желать?
- Но ты это уже и делаешь - без всякого моего на то вмешательства. - Тебе помощь моя не нужна, Анатоль Максимович, а ведь ты, именно ты и был главным инициатором полета на мою планету. Ты даже на смерть пошел, лишь бы сюда попасть. Зачем?
Немного поразмышляв, Анатоль Максимович решил на этот вопрос не обижаться, поскольку издевку он в нем уловил, но не усмотрел. Он решил ответить честно, однако для этого, так уж оказалось впоследствии, необходимо было еще немножко поразмышлять. Но О'Ты времени на это ему не отвел.
- Вот видишь, Анатоль Максимович, желаний-то у тебя по-настоящему-то и нет.
- Ну как так нет, - вяло возмутился Анатоль Максимович. - Есть такие желания. Я только не знаю...
- Ты до этих своих желаний, Анатоль Максимович, еще не дорос, -констатировал О'Ты, - и это несмотря на твой уже значительный для твоего биологического вида возраст. Ты просто хотел еще раз сюда добраться - вот и все твое желание. Я тебя с этим поздравляю, но больше ничем тебе помочь не могу. Я тебе не золотая рыбка и в сети еще ни к кому не попадал.
Читателю стоит заострить внимание на том, что в этот самый момент Проспер Маурисович очень как-то ехидно и исподлобья на О'Ты взглянул.
- Далее, - сказал О'Ты, - мы перейдем к дамам. Вот ты, Мария, что бы ты хотела у меня попросить?
- Еще чего, - ответила ему Мария. - С чего бы это я кого-то о чем-то просить стану?
- Уважаю, - с приветливой улыбкой и уважительно ответил ей О'Ты. - Пойдем дальше. Вот, например...
- Я! - воскликнул Аскольд проявляя все признаки нетерпения. - Спроси меня, О'Ты!
- Тебя? - удивленно спросил О'Ты, хотя чего тут удивляться, ну совсем непонятно. - Ну что ж, заявляй свое желание.
Аскольд несколько так немного засуетился, стал быстро в разные стороны оглядываться, потом выбрал местечко посвободнее, но и к О'Ты поближе, возвел руки горе (то есть к небу), туда же возвел лицо и громко воскликнул:
- Хочу, чтобы всем народам было много счастья по самое некуда и, главное, поровну! Хочу, чтоб у каждого было все, чего ему хочется без всяких черных дыр, а просто так!
В этом месте О'Ты нетактично хихикнул.
Он отпил немножко своего зелья, переждал приступ наслаждения и заявил следующее:
- Я так и знал. Аскольд, я тебя умоляю, извини, что ты меня рассмешил, но ты меня рассмешил.
О'Ты еще раз хихикнул как бы про себя, потом еще раз хихикнул, совсем уже для себя, потом погрустнел (сразу все стихло и набежали страшные тучи), потом опять хихикнул, открыто и добродушно, и после этого объяснил свою точку зрения.
- Я тебя, Аскольд, совсем не хочу обидеть, потому не мрачней (отчего Аскольд сразу посветлел). Я просто хочу тебя спросить: как мне быть, если, скажем, твою жену захочет кто-то другой?
- Хоть я ему не завидую, если он ее получит, - подумав, ответил Аскольд, - но он, гад, ее не получит. Ишь чего захотел!
- Значит, закрыли тему, умный ты человек, - подвел итог О'Ты, приязненно глядя на Аскольда, которому почему-то показалось, что его здесь оскорбили, только вот непонятно чем. - Кто еще?
- Я, - негромко ответил Проспер Маурисович, на долю секунды опередив Боба Исаковича, который этим очень оскорбился и решил в отместку замолкнуть на этой планете навсегда, раз они так. - Я хочу заявить свое желание. И очень хочу, уважаемый О'Ты, поглядеть, как ты это мое желание исполнять будешь.
- Ну, я не золотая рыбка, я просто спрашиваю, - уточнил свою позицию О'Ты, до невероятия приветливым взглядом приглашая Проспера раскрыть свою позицию, - но все-таки, Проспер Маурисович, открой мне, в чем заключается твое сокровенное желание?
Мрачно ухмыльнувшись, Проспер Маурисович начал так:
- Я хорощо понимаю, кто сидит передо мной на этом плетеном кресле. Я - представитель Комкона-2, который целью своей поставил разных там Странников из обращения изымать. А ты, О'Ты, именно к ихнему племени и относишься. И не надо мне возражать, ты раскрыт, Странник. Никаких, конечно, желаний ты исполнять не можешь, в этом мои товарищи уже убедились, а я так и раньше подозревал, но одно ты исполнишь или я за себя не ручаюсь. Дай мне вызвать из твоей Черной Дыры подкрепление в виде четырех типовых отрядов Комкона, и если ты это сделаешь, я, так и быть, подумаю о том, что, может быть, ты не Странник, а это, уверяю тебя, может сказаться при вынесении тебе приговора.
- Это интересно, - заметил О'Ты. - Ну, а предположим, при расследовании выяснится, что я не Странник, а сам господь Бог?
- Суд решит, - уверенно заявил Проспер Маурисович. - Но я лично думаю, что это не склонит чашу в твою пользу. Странник - это все, что странно. А ты, О'Ты... Тебе не поможет даже прозуменция невиновности, не надейся. только полное и публичное признание может смягчить твою участь. Но это мы устроим.
- Совсем интересно, - откомментировал О'Ты. - Вот желание, действительно достойное исполнения. Звони, дорогой Проспер Маурисович. Твои эскадроны будут пропущены без всякого промедления.
Проспера Маурисовича несколько смутил термин "эскадроны", но он себя перемог и протянул недрогнувшую руку к уже падающему с неба транскосмическому телефону.
- Але! - сказал он туда. - Але!
- Ты что делаешь, скот? - воскликнул Тим, начиная понимать, что Проспер собирается делать, поскольку раньше не понимал. - А ну, немедленно положь трубку! Ты же не только нас всех подставляешь, ты же подставляешь этого человека, к которому мы приехали в гости!
- Ха-ха! - ответил Проспер Маурисович, сопровождая ответ сарказмом. - И еще раз ха-ха. Посмей только. Але! Але! Первый пункт Комкона, пожалуйста!
- Да он же всех нас заложит, этот Проспер! - проявил беспокойство и одновременно возмущение Тим. - Мы его, как человека, с собой пригласили, а он нас закладывает!
- Тим, я вас прошу, - попросил О'Ты, - пожалуйста, ему не мешайте. Человек исполняет свое желание. Мне еще никогда таких желаний не загадывали. Все вуалировали. А Проспер Маурисович не вуалирует и этим мне интересен.
Проспер Маурисович между тем задергался самым гальваническим образом.
- Але! Але! - закричал он так, что О'Ты поморщился. - Вторая? Это Вторая? Это с вами разговаривает Восемьсот четырнадцатый по НДП Второго главного фрахта. Такой Кандалык, Пэ Эм. Вторая буква "а"! Срочное сообщение! Да какой там завтрак, я Странника поймал! Послушайте, вы меня слушаете или вы меня не слушаете? Я говорю! Что я! Поймал! Странника! Какие шутки, совсем от безделья сбрендили! Что? Ладно, только быстро!
На Проспера Маурисовича было неожиданно и приятно смотреть. Это был какой-то совсем не такой Проспер Маурисович, к которому привыкли жители Аккумуляторного поселка. Взгляд его был светел и за километр отдавал героизмом. В свой звездный час, в час Великого Свершения Всей Своей Жизни Проспер Маурисович Кандалык предстал перед земляками, а также перед никому не понятным О'Ты, в виде непобедимого бойца за счастье всех прошлых, будущих и настоящих народов, хотя, надо признать, в то же время немного проскваживало в нем что-то идиотическое.
В обстановке гробового молчания (даже цвириканье прекратилось) Боб Исакович попробовал было рассказать анекдот о том, как комконовец поймал Странника, но не рассказал, потому что запутался во второй фразе и смолк. Проспер Маурисович начал было комментировать анекдот и даже пробормотал слово "такова", но далее предпочел наступить тишину.
- Проспер Маурисович, - тихо и уважительно сказал наконец О'Ты (тот недовольно дернулся в том смысле, что не мешайте). - Вы им скажите, Проспер Маурисович, чтобы шли по пеленгу, а про Черную Дыру не говорите. Не будет для них никакой Черной Дыры. Почетные, что и говорить, гости.
* * *
Почетные гости появились очень быстро - через какие-то считанные часы. К тому моменту О'Ты и компания Анатоль Максимовича успели подружиться, хотя никакого другого желания, кроме проспериного, О'Ты так и не исполнил. Сам Проспер, обществом за свой поступок отторгнутый, в разговоры не вмешивался и сидел себе под деревом на самом краю полянки, что-то там такое себе быстро нашептывая и с невозможной обидой поглядывая на веселящихся земляков.
Бойкотом в свой адрес Проспер Маурисович был оскорблен по самое некуда. В глубине, может быть, и не очень глубокой, но все же таки души, Проспер Маурисович ожидал за свой поступок неумеренных демонстраций всеобщего восхищения и собирался эти демонстрации скромно, достойно, однако решительно пресечь, как только всеобщее восхищение перейдет в славословия, способные, как известно, испортить самого благородного и самоотверженого героя. Проспер Маурисович не собирался портиться под дифирамбы расчетливых льстецов. Он был бы не прочь и дальше совершенствоваться в смысле величия духа (хотя - опять же в глубине души - искренне подозревал, что дальнейшее усовершенствование попросту невозможно), но портиться он не хотел. Мысль об испорченном Проспере Маурисовиче приводила его в содрогание.
"Нет! - собирался он категорически заявить своим землякам, когда они перейдут грань допустимого восхваления. - Прошу вас, друзья мои, остановитесь! Не надо вот этого, вот это лишнее. В том, что я свершил, пожертвовав даже не своим личным счастьем, а много страшнее - счастьем дорогих моему сердцу товарищей, - есть и ваша собственная заслуга. Ведь я вырос среди вас и только благодаря общению с вами привык больше думать о других, нежели чем о себе. На моем месте так поступил бы каждый."
Но восхвалений не последовало. Последовало совсем наоборот, и теперь оскорбленный до глубины своей не очень глубокой души, низвергнутый в одиночество, Проспер Маурисович молча страдал. Он не мог хотя бы взреагировать своим обычным "Вот такова наша жизнь" на очередной анекдот Боба Исаковича, ко всеобщему удивлению, дорассказанный до конца и даже где-то немножко смешной.
Поэтому появление в темносинем небе крылатых силуэтов комконовского патруля послужило для него поводом к необыкновенной радости и даже злорадства. Проспер Маурисович вскочил на ноги, заорал, как сумасшедший и от возбуждения стал приплясывать. Его несколько удивило, что и О'Ты, тот самый мужик в плетеном кресле, провалиться на этом месте, самый что ни на есть настоящий Странник, тоже вроде бы обрадовался - во всяком случае тоже рукой замахал и опять принялся за свое приветливое улыбание. Все это на фоне очень мрачного молчания просперомаурисовичевых земляков. "Улыбайся, улыбайся! - думал про себя Проспер Маурисович, искоса поглядывая на свою жертву. - Пей свое пойло, пока наши тебя в оборот не взяли. Вот там мы и посмотрим, кто из нас приветливей улыбаться будет!"
Между тем комконовские вегикелы быстро и слаженно сели в рощи вокруг полянки. Оттуда сейчас же выскочили бойцы и, не теряя ни секунды, взяли всех присутствующих в плотное кольцо окружения.
Вслед за бойцами из грузовых люков поползли всякие страшного вида фиговины с огромными дулами, с самого начала прецезионнейшим образом направлеными на кресло.
- Что они собираются делать? - спросил Аскольд неизвестно кого и тот сразу ответил:
- Они арестуют О'Ты, а нас, наверное, отправят в какой-нибудь карантин или как это у них называется. В общем, тоже арестуют. Хотя бы за кражу комконовского вегикела.
- А разве они не собраются стрелять в О'Ты? - спросил Аскольд. - Смотрите, они все в него целятся.
- Это потому, что они меня очень боятся. - миролюбиво ответил О'Ты. - Они думают, что я начну их убивать. Но они ошибаются. И прошу вас, мои друзья, продолжать ваши увеселения, потому что без моего ведома никто никому ничего плохого не сделает.
Между тем бойцы Комкона заняли все свои позиции и грозно замерли в ожидании следующего приказа. И вот что непонятно - птицы и прочая живность, населяющие рощи вокруг полянки, продолжали мирно чирикать, свиристеть, шептать, бормотать и далее по списку. Им прилет комконовских вегикелов вовсе даже и не помешал вести беззаботный образ жизни. Они даже еще веселей зачирикали и пр., когда от темной массы окружающих полянку специальных космических войск отделился высокий такой мужчина в офицерской хамелеонке и строевым шагом направился к О'Ты.
Откуда ни возьмись подбежал к нему Проспер Маурисович и начал что-то поспешно докладывать, на что офицер кивнул, сделал знак рукой, дескать, обожди пока, и зашагал далее.
Подойдя к О'Ты почти вплотную, офицер остановился и начал пристально О'Ты разглядывать. Наглядевшись, он рявкнул:
- Документы!
О'Ты в который раз за этот день приветливо улыбнулся и помахал офицеру руой - опять же приветливо.
Офицер еще маленько выждал и предложил О'Ты альтернативу.
- В общем, так! - сказал он. - Или ты без лишних разговоров предъявляешь документы, или я без лишних разговоров тебя арестовываю и увожу в нашу тюрьму. Для дальнейших выяснений, а также по обвинению в странничестве. Считаю до трех.
Когда офицер досчитал до трех, О'Ты отпил маленький глоточек из своего раскрашенного стакана и попросил (само собой, приветливо улыбнувшись):
- Если вас не затруднит, я бы попросил вас посчитать еще немного. Хотя бы до ста. Но вообще-то я предпочел бы миллион. Мне очень понравилось, как вы считаете.
Офицер кивнул и уже открыл рот, чтобы исполнить просьбу О'Ты, но тут опомнился и очень рассердился.
- Послушай-ка, ты! - взревел он и подчиненные ему бойцы энергичноо заклацали затворами своих чудовищных орудий человекоубийства. - Я тебя...
- О'Вы, - не очень вежливо, но очень приветливо прервал его О'Ты.
- Не понял? - сказал офицер.
- Я говорю - О'Вы, - объяснил О'Ты. - Это мое имя такое - О'Вы. Меня так зовут. Просто О'Вы, без всяких церемоний. Если вы ко мне обращаетесь, то, пожалуйста, вот вам мое имя - О'Вы.
- Понял, - сказал офицер. - Насчет твоего имени все понятно. А вот как насчет документов? Или. может, препроводить?
- А, собственно... - в этом месте О'Ты (или О'Вы?) надолго замолк, потому что вновь прибегнул к маленькому глоточку и последующему проявлению внеземных восторгов по поводу качества напитка, им потребленного. - А, собственно, зачем вам мои документы, добрый человек? Я ведь иностранец, существо инопланетное и даже не человекоподобное. Вы, милейший, собственные уставы нарушаете, когда в такой последовательности ведете со мной беседу.
- Э... Мммм... Уййййооо! - так ответил на обвинения офицер, и видно было, что дальше отвечать ему затруднительно.
Я вам скажу, если вы еще не поняли. Это самый О'Ты или О'Вы - никто не знает, что оно было такое, - но кем бы он ни был, он умел внушать к себе самое почтительное отношение. Очень трудно было хотя бы в чем-то ему перечить. И офицер Комкона, хоть и был ну совсем вне себя от злости, все равно ничего не мог сделать. Поэтому он даже почувствовал несколько облегчения, когда О'Ты (или О'Вы) начал давать ему более конкретные рекомендации о дальнейшем.
- Офицер, - сказал О'Ты, - Вы на вид такой бравый, инициативный, такой надежный, а вот инструкции забываете. Ведь вам на чистой интерлингве говорят, что перед вами инопланетное существо. Что вы должны осуществлять, если вам встретится инопланетное существо неизвестной принадлежности?
- Если это Странник... - начал было офицер, но опять был безжалостно прерван.
- У вас нет решительно никаких доказательств того, что перед вами Странник. У вас есть только инопланетное существо неопознанной принадлежности, а если таковое лицо у вас есть, то вы должны, следуя букве Устава, устанавливать с ним - что?
- А? - сказал офицер, выражая лицом заинтересованность.
- Устанавливая с ним... ну-ка, ну-ка?
- А! - сказал офицер, просветлев взглядом. - Я должен устанавливать с ним первичный контакт.
- Ну вот, - радостно заключил О'Ты. - Вот мы и добрались до того самого. Ведь вы, офицер, должны установить со мной контакт. И вы даже знаете, каким образом.
Офицер наморщил лоб, вспоминая Устав, затем рявкнул:
- Иакименко!
- Ага, вашскродь! - как чертик из коробочки выскочил откуда-то солдатик, расхристанный и, кажется, немножечко пьяный.
- Немедленно! - закричал на него офицер. - Набор шестнадцать! Нет, Семнадцать! Нет - точно, двадцать четыре! Набор двадцать четыре немедленно сюда!
Якименко изумленно оглядел офицера с головы до ног, обернулся к оцеплению, все еще пребывающему в состоянии боевой готовности номер ноль, потом опять посмотрел на офицера и недоверчиво хихикнул:
- Двадцать четыре? Да где ж я вам его найду-то сейчас?
- Тебе помочь? - угрожающе спросил офицер
- Ага, вашскродь!
С этими словами Иакименко отдал под козырек и умчался прочь. Спустя очень короткое время он появился снова с громадной коробкой с большой красной надписью "24". На лице его было написано такое же изумление, с которым он отправлялся исполнять поручение.
- Нет, ну надо же, вашскродь! - задушевно воскликнул он. - Ну никогда бы не подумал, что она еще на месте!
- Давай сюда!
В ящике оказалось множество всяких никому не нужных вещей. Офицер задумчиво наморщил лоб, пошептал себе под нос, вспоминая дух и букву соответствующих статей устава, затем просветлел и достал из ящика свернутый в трубку плакат. Офицер передал плакат Иакименке, тот развернул его и показал О'Ты. О'Ты с большим интересом посмотрел.
На плакате был изображен треугольник с надписью:
А2 + В2 = С2
- Вот, - сказал офицер. - Теорема Пифагора.
- Очень интересно, - заявил О'Ты. - Что у нас там дальше? Площадь окружности?
- Она, - ответил офицер и полез в ящик за следующим плакатом.
За площадью окружности последовала то ли планетарная модель атома, то ли очень условная карта Солнечной системы (офицер точно не помнил и никак этот плакат не откомментировал). Потом была формула кислорода с красивой картинкой, потом голая женщина, которой О'Ты вежливо поаплодировал под яростное хмыкание Марии, а также под гыгыкание Боба Исаковича.
После картинки с формулами дезоксирибонуклеиновой кислоты и вируса холеры О'Ты вежливо поинтересовался у офицера, много ли у него в запасе осталось плакатов для контакта. Офицер заглянул в ящик, после чего ответил, что примерно столько же, сколько уже показано.
- Ну, тогда в другой раз докончим, - решил О'Ты.
Офицеру это почему-то не понравилось и он стал упрашивать О'Ты посмотреть еще немножко.
- Да я бы с удовольствием, - ответил на его просьбы О'Ты, - потому что очень познавательный у нас контакт получается, но у меня гости. Неудобно как-то.
- А что ж, что гости, - возразил офицер. - Им тоже, может быть, интересно посмотреть, как завязываются контакты. Ну, может, хоть немножечко, а? Я бы быстро показал. Минут за пятнадцать точно бы уложился.
- Вали-вали! - сказал ему Тим, не очень приветливо улыбаясь.
- Помолчали бы, Тим Анатолич, - ответил на это офицер, не улыбаясь совсем никак. - Разговор наш с вами еще впереди.
- Это насчет чего разговор? - грозно поинтересовался Тим. - Какие там еще у Комкона претензии ко мне могут иметься?
- Да уж могут, - ответил офицер с нехорошим выражением взгляда. - У Комкона ко всякому претензии могут иметься. Например, по поводу некоторых списанных вегикелов, а то и по поводу вот таких вот пикничков очень странных с очень странными инопланетянами неопознанного происхождения.
С этими словами офицер надулся и собрался уходить, даже ни с кем совершено не попрощавшись.
О'Ты, однако, остановил его заданием вопроса.
- А скажите-ка мне, офицер, вы так-таки действительно хотели меня арестовать?
Тот круто развернулся и посмотрел на О'Ты очень строго. Такое у всех собравшихся сложилось единодушное впечатление, что чары О'Ты немножко ослабли и у офицера, соответственно, появилось небольшое непослушание. В беззаботном свиристеньи и чирикании, наполнявшем рощи, тут же появились тревожные нотки.
- Да, - отчеканил офицер. - Еще вопросы есть?
- Вопросов-то у меня не так чтобы очень много. Просто любопытно. Вы, по-моему, принимаете меня за Странника, не правда ли, офицер? - ну очень приветливо улыбаясь, задал свой следующий вопрос О'Ты.
- Еще как принимаю, - согласился офицер. - Вот, думаю сейчас вас штурмом взять. Заодно там и контакты положенные установим.
В рощах кто-то истерически взвизгнул.
- Вот-вот, я так и думал, что принимаете, - радостно сказал О'Ты, опять прикладываясь к своей баклажке. - Нет, все-таки замечательный напиток. А скажите-ка мне, офицер, почему это у вас на Странников такой зуб?
- Они угрожают безопасности Объединенного Человечества, - с готовностью объяснил офицер, снова подпадая под чары О'Ты и проявляя предупредительность, отчего в рощах все сразу приуспокоилось. - Мы не можем ни на секунду забыть об угрозе, которую они нам источают. Мы, комконовцы, все как один, каменной стеной станем на пути их кровавых поползновений. Мы не позволим каким-то там Странникам порабощать нас, угнетать, шантажировать и убивать направо-налево и что там еще они делают с другими цивилизациями.
- Так-так, любопытно. А... А вот скажите-ка еще, офицер, а какие у вас есть основания считать меня Странником?
- Да Странник он, Странник - донесся издали взволнованный голос Проспера Маурисовича. - Какие там еще основания? И так ясно!
Офицер недовольно мотнул головой и Проспер Маурисович немедленно прекратил.
- У нас, уважаемый О'Вы, на Странников всякие там прозуменции невиновностей не распространяются, - заявил офицер. - Для нас достаточно подозрения, что Странник, потому что угроза Объединенному Человечеству серьезнее, чем всякие там ихние юридические штучки-дрючки. И вот сотрудник наш региональный, Проспер Эм Кандалык, правильно мне подсказал - странно вы себя ведете, инопланетянин, а других оснований нам уже и не надо. "Странный - значит Странник".
- Так-так-так-так-так... Совсем интересно, - разулыбавшись просто до невозможности, просто даже до того, что сам офицер чуть было не улыбнулся. - А знаете ли, любезнейший, вот эти вот мои гости заподозрили во мне Бога. Я не говорю, что они правы, но ведь в принципе и такое возможно. На этой планете все может быть, любезнейший, в том числе и Бог. Почему бы, собственно, нет? И стало быть, получается, что Комкон идет против самого Бога. Правильно ли я вас понял?
- С Богами и женщинами не воюем, - ответил на это офицер. - Они не представляют угрозы для безопасности Объединенного Человечества. Но пусть они нашей борьбе со Странниками не препятствуют, иначе всякое может быть.. Если странно ведешь себя, так уж не пеняй, что тебя Комкон по ошибке за Странника примет. Будь ты хоть Бог, хоть расперебог.
И добавил с мрачной угрозой:
- Мы еще, кстати, разберемся, какой вы Бог.
- Очень интересное рассуждение, я над ним подумаю на досуге. - перестав улыбаться, ответил на это О'Ты и зевнул. - А сейчас извините меня, что-то я утомился. До свидания, любезнейший, как-нибудь наезжайте, поболтаем, напиточек разопьем, а?
- Как это до свидания? - недоуменно возразил офицер. - А штурм? Даром я, что ли, оцепление тройное вокруг поставил?
- Честное слово, давайте перенесем на другой раз! - с некоторой шутливостью в голосе взмолился О'Ты. - Для одного раза слишком много впечатлений, а я человек пожилой. Как видите, на одних только лекарствах, можно сказать и держусь? Истинно говорю вам - мне требуется отдых от утомления. Договорились?
Офицер вздохнул.
- Ладно. В другой, так в другой. Любите вы, штатские, откладывать на потом. В общем, ждите, приедем. Адресок, как-никак, имется.
- Вот-вот, - снова заулыбался О'Ты. - Ниночке с детишками приветы передавайте!
- Непременно, - буркнул офицер и пошел снимать свое оцепление.
Когда же подбежал к нему Проспер Маурисович и стал ему пенять, что, мол, что ж вы Странника отпускаете, офицер мрачно, одурманенно на него посмотрел и строго-настрого приказал:
- С нами поедешь, Кандалык, разговор разговаривать.
Проспер Маурисович так и просиял.
- Это что же, значит, за обнаружение Странника к награде меня предоставят? Или, может, к повышению по служебной линии?
- Не предоставят, а привлекут, грамотей деревенский, - возразил ему офицер. - И не к награде или повышению, а к ответственности, причем строгой.
Немного померкнув радостью, Проспер Маурисович нашел в себе силы переспросить, уже и без того угадывая страшную правду:
- За что же... к ответствености-то? Ведь верой и правдой, без единого замечания...
- Стратегический траспорт Комкона преступно разбазаривает направо-налево и еще спрашивает, - сам себе сказал офицер и отдал солдатам приказ немедленно Проспера Маурисовича арестовать и чтоб не визжал больше, потому что и без него башка раскалывается от этой планеты.
Но Проспер Маурисович визжать не перестал, а напротив того, завизжал еще громче, да еще вдобавок стал отбиваться ногами и чем только можно, когда солдаты принялись его арестовывать и к одному из своих вегикелов препровождать.
- Вот такова вся наша жизнь, - еле выкомментировал из себя очень ошеломленный Боб Исакович, глядя на трагическое препровождение Проспера Маурисовича. - Хоть и скотина он, конечно, порядочная, а все-таки жалко.
- Жалко ему, - тут же взвилась очень обозленная Мария. - Ему жалко, он сейчас всех нас тут обрыдает! А не жалко тебе, Боб, что у нас вегикел отняли, законным, между прочим, образом, подаренный на день рождения Анатоль Максимовичу, отцу моего супруга? Тебе не жалко, что нам теперь не на чем до дому добираться? Тебе не жалко, что он, скотина такая, продал нас всех и под расследование комконовское подставил?
- Да ладно тебе, Мария, - сказал Тим, тоже не без грусти наблюдая за препровождением Проспера Маурисовича. Мария тут же набросилась на Тима со словами, полными горькой злобы.
Между тем к О'Ты, безмятежно развалившемуся в своем плетеном кресле, подошел Аскольд и обратился к нему со следующей просьбой.
- Слушай, О'Ты, - сказал он. - Бог ты или не Бог, это нам все равно, но ведь ты же действительно все можешь? Если можешь, пожалуйста, предотврати арест Проспера Маурисовича, хоть и действительно нехороший он человек.
На что О'Ты ответил Аскольду туманной и к делу не очень относящейся фразой.
- Может ли Бог, - спросил сам себя О'Ты, - если Он действительно всемогущ, создать такой камень, который сам понять не может?
- Поднять, а не понять, - машинально поправил его Аскольд.
- Да нет, вот именно что понять, - возразил О'Ты. - Поднять как раз штука не сложная.
- Нет, правда, нехорошо как-то, - поддержал Аскольда Тим. - Он же ведь сам помогал доставать этот вегикел. И вообще помогал часто.
- С прожекторами, например, - подтвердил Аскольд.
- Во-во. А то, что дурь у него в голове, так у кого что-то иное?
- Хороший вопрос, - похвалил О'Ты. - Но ведь с другй стороны. он предал вас. Он, больше того, попытался предать меня...
- Так он же предупреждал! - возразил Тим.
- А я его, может, испытывал. - в свою очередь возразил О'Ты. - Ведь если стать на точку вашего зрения, согласно которой я Бог, то получается, что Проспер ваш Маурисович самого бога предал. Факт сам по себе распространенный, но от этого не менее неприятный. И, кстати, наказуемый очень сильно. Ох, расстроил меня ваш Проспер Маурисович, и поэтому я немножечко отопью.
- Но ты хоть вегикел-то им не отдавай, - продолжал Тим. - О'Ты посмотри на отца, ведь лица нет на человеке!
Здесь Тим был неправ. Лицо у Анатоль Максимовича какое-никакое, но было. Правда, перекошенное и с бесконечной тоской обращенное в сторону вегикела Максима, возвышающегося над деревьями рощ, в который уже гурьбой забирались гвардейцы Комкона. У Анатоль Максимовича тоже было что сказать в адрес безмятежного О'Ты, но от огорчения голос у него куда-то пропал.
Услышав свое имя, Анатоль Максимович, машинально, не думая, приблизился к О'Ты и взял из его руки раскрашенный бокал с напитком. Точно так же машинально, он поднес этот бокал ко рту, жадным глотком осушил его до дна и тут же с отвращением сплюнул. Не отрывая при этом взгляда от любимого своего Максима.
О'Ты несколько нахмурился, но тут за отца вступился Тим.
- Прости ты его, О'Ты. Он же от огорчения не соображает, что делает.
- Бог простит, - ответил ему О'Ты и снова отпил глоточек, пердварительно из рук Проспера Маурисовича свой бокал извлекя.
Между тем приготовления к отлету закончились, люки захлопнулись, двигатели взревели и серебристые комконовские машины с победной легкостью взмыли в воздух, чтобы через несколько секунд исчезнуть в темно-синем космическом далеке.
Но вот что самое интересное - вегикела Максима среди отлетавших машин не было. Вегикел Максим как возвышался над деревьями рощ, так и продолжил это свое возвышение, ни на миллиметр над деревьями не поднявшись. Вместо него в воздух взлетели занявшие его гвардейцы Комкона. Летели они в дурацких и неестественных позах, рядком и словно бы на воздухе сидя. И прежде чем они последовали за своими коллегами в темно-синее космическое далеко, начали они испуганно оглядываться и руками при этом страшно размахивать.
А от одного комконовского вегикела, прежде чем тот сгинул в то самое темно-синее, отделился вдруг Проспера Маурисовича силуэт и с несвойственной ему медлительностью в рощи упал, сопровождаемый усиленным цвириканием и веселыми трелями.
- Вот и все, - сказал О'Ты, когда громы двигателей окончательно стихли. - Вы этого хотели, вы это и получили. А я, пожалуй, еще разочек к бокальчику-то прильну.
* * *
Проспер Маурисович, совсем уже было простившийся с жизнью, обнаружив себя без кресла и привязных ремней на высоте где-то около ста, а то и двухсот метров, сдержал желание жутко заорать и покорно попадал вниз. Если в тот момент и пролетела перед его внутренним взглядом вся его автобиография, то это произошло так быстро, что Проспер Маурисович ничего такого просто-напросто не заметил. То, что пролетало перед его внешним взглядом, было куда интересней. Настолько интересней, что Проспер Маурисович как-то вдруг обмяк и приготовился к нелицеприятной встрече с твердью. Однако вместо жесткого, костоломного земляного приема он испытал совсем другое. Перед самым приземлением он вдруг мягко затормозил и подобно осеннему листу нежно спланировал на травяной покров очень темно-зеленого цвета.
Вот тут-то Проспер Маурисович чуть-чуть опомнился и заорал самым жутким из своих наиболее жутких голосов.
Поорав некоторое время, Проспер Маурисович увидел себя лежащим на чудно пахнущей травке, под, извините, сенью кущ и кустов. Что-то над ним такое ласково цвирикало и даже вроде с нежным аханьем какие-то голые женщины пролетали сквозь листву перед ним.
К голым женщинам Проспер Маурисович всегда относился с очень большим почтением. Без преувеличения можно сказать, что голых женщин Проспер Маурисович обожал. Его кожный покров наэлектризовывался, когда Проспер Маурисович хотя бы даже просто думал про голых женщин. Волосы и все остальные части тела у него просто дыбом вставали, когда он про голых женщин позволял себе думать. И вот тебе пожалуйста - упасть с такой высоты и вместо костоломства узреть целые грозди голых женских телес - да еще каких!
- Хе-хе! - сказал себе Проспер Маурисович. - Прокляни меня Комкон, сисечки!
В кущах что-то польщенно и вместе с тем призывно забулькало, однако момент неземного блаженства тут же и кончился, сменившись моментом прибытия группы экстренной помощи.
Чьи-то руки (среди них руки Тима! который сейчас убьет!) утащили его из-под сени кущ и кустов, быстро-быстро (кто-то кричал: "Кажется, дышит еще!", хотя к тому времени Проспер Маурисович от возмущения только что не орал) приволокли его на поляну, бросили довольно чувствительно около плетеного кресла и стали жутко тискать и перевязывать обрывками собственых одежд.
- Прощайте, прекрасные голые женщины! - сказал про себя (точнее, про голых женщин) Проспер Маурисович, но мысли его торжественные прервал Тим, грубо ухвативший его за грудки и закричавший очень раздражающим криком:
- Ну уж нет! Только не умирай!
Умирать вообще-то в планы Проспера Маурисовича совсем не входило. Больше того, мысли о смерти, этой вечной спутницы наших надежд, чужды были совершенно Маурисовичу Просперу. Ему вдруг захотелось любить - какую-нибудь из тех голых женщин, - но чтобы не так как-нибудь, а с очень серьезными намерениями, и, главное, впервые за всю свою героическую жизнь Проспер Маурисович напрочь забыл про вечную погоню за странностями, и причудился ему чей-то беретик, и профиль вполоборота и с удивлением Проспер Маурисович узнал в этом профиле жену свою, Аугусту Ричардовну, и вот именно Аугусту Ричардовну, к великому Проспера Маурисовича удивлению, захотелось ему любить, несмотря на вполне достаточное количество лоботрясов, совместно с нею прижитых.
Но проклятый Тим яростно его тряс и кричал ему в ухо какие-то несуразные вещи, поэтому Проспер Маурисович решил отреагировать и отреагировал так:
- Скажи мне, Тим, - произнес он слабым голосом, несмотря на то, что мог произносить что угодно сильным, и грубым, и командным голосом. - Скажи мне пожалуйста, дорогой Тим, я уже совсем умер или я еще не совсем умер? Осталось ли во мне хоть что-нибудь живое, скажи мне, Тим?
В ответ, гневный и негодующий, еле сдерживая скупую мужскую слезу, ответил ему Тим на фоне темно-синего неба:
- Скотина! Предатель! Сволочь гадская!
В таком духе Тим мог продолжать и дальше, тем более что он как раз и собрался отвести душеньку на поганце-предателе, как вдруг О'Ты прервал его своим замечанием.
- Замечаю я, Тим Анатолич, - заметил он, не изменяя своей привычке приветливо улыбаться, - что вы собираетесь учинить над Проспером Маурисовичем суд некоего Линча со всеми вытекающими последствиями, которые уже прямо сейчас и собираются вытекать. Правильно ди я вас понял и отдаете ли вы себе отчет, Тим Анатолич, что по сути дела Проспер Маурисович вовсе даже и не виноват, а, напротив того, форменный герой получается?
- Послушай, ты, уважаемый О'Ты, - произнес в ответ Тим, не прекращая трясти Проспера Маурисовича за грудки с энергией, достойной лучшего применения (заметили мы, кстати, что энергия, растрачиваемая людьми, как правило, всегда достойна лучшего применения). - У тебя там, я предчувствую, напиток есть в кружке. Вот ты его и пей своими маленькими глоточками.
Но на этот выпад Тима О'Ты не отреагировал буквально никак. Он, наоборот, послушался совета, выпил из своей рюмочки еще немножко напитка, в блаженстве возвел глаза кверху, маленько покайфовал, а потом заметил в ответ следующее замечание:
- Замечаю я, Тим Анатолич, что вы не совсем понимаете существа происходящего в этом мире. Например, не понимаете вы, Тим Анатолич, побудительных причин, заставивших однопосельчанина вашего, Проспера Маурисовича Кандалыка, совершить поступок, расцениваемый вами, как предательство.
Любому кому другому Тим тут же бы ответил подходящей к случаю резкостью, плавно переходящей в ненавязчивый мордобой, но О'Ты со своим плетеным креслом, со своей этой приветливой улыбочкой, ну и, само собой, с посудиной этой своей раскрашенной, к грубостям почему-то не располагал. О'Ты вызывал у Тима страстное желание тут же все и рассказать, тут же все и объяснить по-хорошему, схватившись для лучшести за вторую верхнюю пуговицу на рубашке. Но, конечно, ничего такого в отношении незнакомого человека Тим ни под каким видом делать не стал и ограничился лишь тем, что ответил по существу высказанного замечания.
- Так он предатель и есть, вот потому и трясу я его за грудки, потому что предатель. Потому что не ожидал. Знал, что тот еще тип, но чтобы такое! Он же сдал всех нас, нам же теперь в Поселок и носу показать нельзя будет!
- Да ладно, Тим, чего там, хватит ему уже, смотри, сейчас голову оторвешь, прекрати, пожалуйста, немедленно, Тим, а? - неожиданно вступился за Проспера Маурисовича Анатоль Максимович, до той поры тихохонько сидевший на травке и без лишних слов радовавшийся хотя бы уже тому, что с вегикелом его Максимом ничего нехорошего не случилось. На самом деле Анатоль Мксимовичу больше всего на свете хотелось не сидеть на какой-то там дурацкой траве и быть молчаливым слушателем каких-то там дурацких бесед с каким-то там не менее дурацким типом в дурацком плетеном кресле, а мчаться во весь опор к вегикелу, которого за такое короткое время он успел полюбить крепкой, суровой, надежной мужской дружбой. Тем более, что на вегикеле у Анатоль Максимовича была масса спиртных напитков с отрезвляющими таблетками.
Но Анатоль Максимович вместо этого сидел и покорно слушал, встревать не особенно и пытаясь. И встрянул, честно говоря, только потому, что надоело ему все это слушать - ему хотелось поскорее к вегикелу своему. Однако как только Анатоль Максимович вступился за Проспера Маурисовича, Мария, до той поры молча глодавшая глазами Эксклюзивного Представителя, тут же переключилась на Тиминого отца, которого ей глодать было куда привычнее и стала наносить ему оскорбления различными словами, которые и повторять-то не хочется. Анатоль Максимович терпел-терпел, да и рявкнул, вследствие чего уже не выдержал Тим, который не любил, когда к его жене относится неуважительно кто-нибудь, кроме него самого.
- Папа, - сказал он грозно, - я очень прошу тебя замолчать на мою жену, иначе я не уверен.
- Он не уверен! - сказал Анатоль Максимович с сарказмом, а также горечью на противодействие единственного по-настоящему родного человека. - Он отцу своему хочет физиономию начистить, за то, что его, отца его, всякие там жены прилюдно оскорбляют словами...
- Я этого не говорил насчет физиономии! - пошел было Тим на попятную, но Анатоль Максимовича уже понесло. Все, какие им проглочены были, отрезвительные таблетки, разом выветрились, и получилось в Анатоль Максимовиче полное озверение разума.
- Он даже и говорить не хочет, - продолжал он, на глазах разумом озверевающий все больше и больше, - что физиономию отцу своему начистить собирается, он ее исподтишка хочет набить. Отец, мол, глупый и пьяный, может, ничего не заметит и сдачи, может, не даст.
Боб Исакович переглянулся с Аскольдом, после чего они стали подтягиваться поближе к месту предполагаемой схватки отца и сына, чтобы, значит, в случае чего их сразу разнять. Но ничего такого не потребовалось, потому что О'Ты, с приветливой улыбкой следящий за протекающей перед ним дискуссией, умиротворяюще поднял вверх руку с рюмкой и произнес такие слова:
- Я тебе, Анатоль Максимович, настоятельно советую принять пару капель напитка моего собственного изготовления.
- А? - переспросил Анатоль Максимович, сразу поняв, что речь пойдет о спиртном, и потому несколько подзабыв свой гнев, только что разгоравшийся со скоростью лесного пожара.
- Этот напиток, - продолжил О'Ты, - обладает способностью успокаивать нервы, напитывать организм витаминами для усвоения и тому подобной медицинской чепухи, а, главное, вкусный и приводит в состояние духа. Угостись, Анатоль Максимович, а вслед за ним и все вы, дорогие гости, им пожалуйста угоститесь тоже!
При этих словах неизвестно откуда в руках у каждого из присутствующих появилась точно такая же, как у О'Ты, раскрашенная рюмка, из которой пахло каким-то просто замечательно хорошим спиртным.
Понюхав его, все заулыбались, в том числе и Тим со своей женой Марией, но если все улыбались в предвкушении радости, то у Марии улыбка получилась зловещей. Хотя, в общем, это у нее по привычке получилось, потому что она, понюхав напиток, точно так же его запредвкушала, как и все остальные.
- Как замечательно пахнет изготовленное вами спиртное, - робко подал свой голос Проспер Маурисович, который хотя и числил себя в первых рядах охотников за Странниками, но имел достойную привычку даже врагам отдавать должное.
- Теперь лебезит. Вот скотина! - скорей добродушно, чем злобно попенял Просперу Маурисовичу Тим, тоже очень занятый предвкушением. На что опять же был прерван словами со стороны О'Ты.
- Отпейте, гости дорогие, каждый из своего бокала, - вежливо предложил О'Ты, - хотя бы по нескольку капель поданного вам напитка, чтобы в должной мере его оценить. А отпивая, присядьте, потому что этот напиток стоя не пьют даже за здоровье присутствующих здесь дам.
Ту все увидели, что на полянке вокруг них живописно расставлены точно такие же плетеные кресла, что и у хозяина Планеты, Где Все Можно. Под радостное хихиканье, доносящееся из рощ, они заняли предложенные места и приготовились к дегустации. Одна только Мария из свойственного ей чувства протеста в кресло свое не села, а даже напротив того, в сторонку медленно отошла. Ее, к тому же, почему-то обидели слова О'Ты насчет присутствующих здесь дам. Поэтому она отошла в сторонку, по-прежнему, впрочем, предвкушая радость от грядущей встречи с прекрасным и даже поднеся к губам раскрашенный драгоценный бокал.
О'Ты отпил, тем самым подав пример остальным и на несколько секунд поляна заполнилась звуками причмокивания и похлюпывания. Потом все стали говорить "М-ммаах!" и "Уй, как здорово!", на что О'Ты отреагировал добродушным вопросом:
- Ну, как? Правда же, хорошо?
И все в ответ радостно сказали, что правда, и в адрес О'Ты приветливо, как один, заулыбались, не исключая даже Марии. Мария даже подумала, что этот О'Ты - совсем ничего дядечка и попади он в Поселок, она бы с ним обязательно подружилась семьями и они бы взаимно благотворно влияли друг на друга: он на Тима, и она на Тима.
Один только Проспер Маурисович с приветливыми улыбками и отпиваниями капель предложенного напитка решил из бдительности немножко повременить, потому что мало ли чем Странник, пусть даже и такой гостеприимный, может напоить ничего не подозревающих землян? А вдруг как наркотик? Но когда все вокруг заухали и заммэхали, он не выдержал, насчет бдительности начхал, торопливо опрокинул в рот содержимое своего бокала и оттуда в горло ему хлынуло такое приятное да ласковое, что он тоже заухал, заммэхал и стал во все стороны приветливо улыбаться.
Так они сидели в своих плетеных креслах, приветливо улыбались и отпивали из своих бокалов, содержимое которых никогда не кончалось, и слушали, что им говорит О'Ты. А О'Ты тем временем рассказывал им, обращаясь преимущественно к Тиму, почему он не считает Проспера Маурисовича болваном, предателем и скотиной гадской, а также почему, по его мнению (О'Ты все время упирал на скромную и ненавязчивую грамматическую конструкцию "по моему мнению", хотя ясно было как дважды два, что это не только его мнение, но и одновременно конечная стадия истины), и остальные не должны тоже думать о Проспере Маурисовиче нехорошо.
Он говорил, что Проспер Маурисович не то чтобы совсем уже молодец, но все же таки поступил смело, самоотверженно и основных канонов не нарушая. Что, если у человека есть главная в жизни идея, совсем неважно какая, и он готов отдать за эту идею все свое самое дорогое, то это даже, "по моему мнению", до некоторой степени и похвально.
В этом месте Мария перестала приветливо улыбаться и спросила у О'Ты:
- Это как же так у вас получается, что предательство похвально? Если б он там своей жизнью или свободой, или службой своей рисковал, так пусть его дурака валяет, не жалко. Но он же, скотина такая (здесь уже и Проспер Маурисович приветливо улыбаться перестал, а начал улыбаться испуганно), нас всех за свою эту идею дурацкую продал, нам теперь в Поселке и появляться нельзя, да и вообще нигде нельзя появляться, потому что комконы тут как тут - схватят и сцапают. Это у вас похвально получается, такое предательство невозможное?
- Снова здорово, - прокоментировал О'Ты и отпил еще немножечко своего сказочного напитка, каковому примеру все, кроме Марии, тут же последовали. - Во-первых, уважаемая Мария, насчет "не появляться", насчет "схватят да сцапают", по моему мнению, можно кое-что предпринять. Во-вторых, Проспер Маурисович никогда не скрывал свой жаркой страсти к поимке настоящего Странника, за которого он почему-то принял меня. И в своих расчетах вы, уважаемая Мария, и вы, уважаемый Тим Анатолич, это обстоятельство должны были как следует учесть. (Проспер Маурисович при такой постановке вопроса снова начал приветливо улыбаться и энергичными киваниями головы поддакивать). В-третьих, я что-то не припомню в канонах запрета на предательство. Вот просто не припомню и все!
- В каких таких канонах? - поинтересовался Тим, позицию своей жены Марии полностью разделявший.
- Ну, я, там, не помню в точности, - ответил О'Ты. - Что-то там было такое насчет не убий, не укради, не возжелай и так далее. Вы-то лучше помнить должны, все же таки это ваши каноны, а не мои. У меня так никаких канонов нет абсолютно. А у вас есть. И не помню я, чтобы там что-то насчет предательства. Нету и, стало быть, суета. Может, это на вас через Проспера Маурисовича такое испытание насылается...
Мария фыркнула и совсем в сторону отошла, размышляя о том, как это она теперь будет с О'Ты дружить семьями после подобных с его стороны заявлений. А Тим несколько даже вошел в состояние неприятия и обиды.
- Что еще за испытания? - спросил он. - Я вам не трансформатор какой-нибудь, чтобы меня испытывать.
- А вот скажем, - предположил О'Ты, - если бы я и в самом деле оказался Богом, которого вы хотели во мне увидеть, согласились бы вы, Тим Анатолич, на такое испытание?
- Это что, конкурс на место, что ли? - уточнил Тим.
О'Ты весело и приветливо засмеялся.
- Ну уж сразу так-таки и на место! - сказал он Тиму. - Какие вы все-таки меркантильные, Тим Анатолич. Ведь если Бог, то он вроде как бы и ваш отец тоже...
- У меня отец вот он сидит, - возразил Тим.
Не отрываясь от бокала, Анатоль Максимович приветливо помахал рукой, мол, вот он я, не волнуйтесь, пожалуйста.
- Нет, - О'Ты еще раз приветливо и терпеливо улыбнулся Тиму, не теряя надежды объяснить воображаемую ситуацию. - Я имел в виду не физического отца, который конечно же Анатоль Максимович, я имел в виду в духовном смысле отца, прародителя всего живого и неживого. Вот вы бы, Тим Анатолич, вы как - согласились бы на испытание от него?
- Верно ли я вас понял, уважаемый О'Ты? - недоверчиво переспросил Тим. - Просто из-за дальних родственных отношений? За просто так? За ни за какое место? А вот говорят еще, что человек от обезьяны произошел (при этих словах О'Ты поморщился, а в кущах и рощах стали громко плеваться), так мне от нее что - тоже за здорово живешь испытание принимать?
- Нет, - заключил О'Ты, немножко от дискуссии начиная уставать. - Вы все-таки очень меркантильные, Тим Анатолич. Все вам дай да дай. А вот чтобы из простой любви к прародителю своему, так этого нет.
- Кстати, насчет "дай", - встрял в этот глубоко философский диспут очень раскрасневшийся Анатоль Максимович. - Тут у меня, уважаемый О'Ты, баклажка твоя закончилась. У тебя случайно не найдется еще? А то вкусно очень. Хотелось бы еще капельку.
О'Ты недоверчиво заглянул в протянутую к нему рюмку. С видом "обижаешь, начальник!" Анатоль Максимович продемонстрировал ее пустоту, перевернув кверху донышком и для верности потряся.
- Как это?! - в чрезвычайном удивлении закричал О'Ты, даже забыв о приветливом улыбании. - Куда это?! Она же неисчерпаемая на все времена! Она же с Бездной соединенная! Это вы что, целую Бездну выпили?
- Этого я не знаю, - ответил ему Анатоль Максимович. - Только я, когда пью, особенно такое что-нибудь вкусное, то наутро никогда ничего не остается. А что, другой-то Бездны не найдется у вас? Если уж эта кончилась.
- Ну, насчет Бездн у меня пока... - О'Ты еще раз встревоженно поглядел в рюмку (та от его взгляда виновато скукожилась) и с откровеным страхом перевел свой лучистый взгляд на Анатоль Максимовича. - Сейчас я вам на другую Бездну перекоммутирую.
- Я, кстати, по этому поводу приличный анекдот вспомнил, - заявил вдруг почтительно молчавший до той поры Боб Исакович. - Встретились, значит, комконовец со Странником и заспорили, кто кого перепьет...
Небо при этих словах сразу же потемнело, вдалеке прокатился гром, в рощах утихло, ветром холодным всех обдало, а О'Ты совсем уже неприветливо, даже где-то и немножко свирепо, зыркнул на Боба Исаковича, который тут же и заткнулся, испуганно пискнув про себя, что хороший же анекдот. Сообразив, что анекдота и сейчас не предвидится, Проспер Маурисович, человек по-своему суеверный, тихонечко прошептал про ихнюю жизнь, насчет того, что вот, она такова вся.
Единым жестом подавив начавшийся было укоризненный галдеж со стороны посельчан, О'Ты, совсем уже серьезный, хотя больше и не свирепый, попросил внимания и начал так:
- Истинно сейчас вам скажу и вы сказанное прошу, пожалуйста, всех запомнить. Вы добрались сюда сквозь препятствия и препоны, и это значит, что вы - достойные люди. Особенно это касается Анатоль Максимовича, который меня, а в моем лице всю природу, удивил невозможно.
- Чего уж там, - не отрываясь от рюмки, ответил на комплимент Анатоль Максимович.
- И что же я, дорогие гости, вижу? - продолжил, как бы не слыша, О'Ты. - Я вижу, что, считая меня за Бога, все стали от меня что-нибудь да просить. Единственная просьба, мною уваженная, была, как вы помните, просьбою Проспера Маурисовича, который, полагая меня за Странника, решил меня с моей же помощью уничтожить.
- Я лично, - возразил на это возмущенным голосом Тим, - ничего такого просить у вас не собирался. Я как-нибудь обойдусь. Я отца своего Анатоль Максимовича в дороге сопровождал. А он, между прочим, тоже никаких желаний не изъявлял, он просто мечтал еще раз долететь сюда, вроде как тоска по юношеским местам. И жена моя, Мария, тоже не для желаний сюда приехала, а исключительно по своей вредности. Какие там у нее еще желания могут быть!
- А мы просто за компанию, - хором сказали Боб Исакович и Аскольд. - Мы, можно сказать, по ошибке сюда попали. По нетрезвому, то есть, делу.
Еще одним единым жестом О'Ты призвав присутствующих к молчанию, О'Ты свою речь решил во что бы то ни стало свою мысль до конца закончить.
- И выяснилось, - продолжил свои глубоким голосом О'Ты, - что Бог, к которому вы стремитесь или для исполнения желаний или, что еще прискорбней, в целях исключительно туристических, что этот самый Бог, за которого кое-кто из вас меня неизвестно почему принимает, - что вам он вообще-то враг. Что вы служите Комконне...
- Комкону, - тихо поправил Тим. - И не все.
- ... Что все вы служите Комконне, для которой что Странник, что Бог - существа нежелательные и враги. Вы никак не можете понять, что Бог создал вас совсем не для того, чтобы ваши желания исполнять - стал бы он такую мороку на свою голову создавать. Совсем не для того, чтобы вы перед ним лебезили, чтобы вы его слюнявили и обливали потоками несправедливой и пошлой лести. Вы не понимаете, что Бог, если он, конечно есть, нужен вам как единственный наставник в этом мире, полном сложностей и запутанных противоречий.
Тим при этих словах отчетливо хмыкнул, но О'Ты предпочел это хмыканье не услышать.
- И вот теперь слушайте самое главное, - сказал О'Ты своим самым торжественным и где-то гулким тоном. - Слушайте и внимайте меня внимательно. Если бы я действительно был бы Бог, я бы таким гостям сказал бы следующие слова. Слушайте!
Здесь для выразительности он привстал и поднял указательный палец кверху. И открыл рот.
И в этот момент по поляне прокатился совершенно оглушительный хррум.
- Ой! - испуганно сказал О'Ты. - Я не верю своим ушам!
- Хррррумммм! - еще раз раздалось на поляне, причем где-то на ее краю. В рощах панически запищали.
На краю поляны стояла Мария и с большим удивлением раглядывала яблоко или какой другой похожий плод, только что надкусанный ею.
- Ой! - опять крикнул О'Ты. - Я не верю своим глазам! Правильно ли я тебя понял, женщина, что ты вот этот самый плод, только что сорвав, надкусила?
- Да, - удивленно согласилась Мария, все еще раглядывая надкусанный ею плод. - Оно ничего, хотя и зеленое. Только так громко хрустит! Это вы из них бражку свою гоните? Я правильно угадала?
- Женщина! - громовым, хотя и немного подвизгивающим голосом, воскликнул О'Ты, всех перепугав окончательно, - Да знаешь ли ты, что только что сорвала с дерева плод, который людям срывать никогда и ни при каких обстоятельствах ни под каким видом нельзя?!
- Нет, - ответила Мария, начиная подозревать, что сделала что-то не то. Тим всегда называл ее женщиной, когда она делала, с его точки зрения, что-то не то. Тем более, что в рощах и кустах навзрыд выли целые хоры кликуш, а с неба стал накрапывать подозрительно крупный дождик.
- Женщина! - еще раз громогласно воззвал к ней О'Ты. - Известно ли тебе, какие за это полагаются наказания?! Ох, несчастный я, несчастный, пустил их на свою голову, я столько его высиживал в этом плетеном кресле, а они пришли, и нате, пожалуйста, - за милую душу схрумкали!
Когда Марии угрожали, у нее портился характер. Вот и сейчас она не нашла ничего иного, как сказать этому О'Ты своим скрипучим, визгливым голосом, от которого Тим лез на стенку:
- Плакатик надо было прибить! Или хотя бы словесно. А то раскидают где ни попадя...
Схватившись за голову, О'Ты стал раскачиваться из стороны в сторону и горестно подвывать. Все остальные, исключая Марию, собрались вокруг него в целях скорейшего утешения.
- О'Ты бы с фруктами-то поосторожней, Мария! - укорил Марию Анатоль Максимович, ласково поглаживая О'Ты по плечу. - Особо все-таки, видишь, ценный гибрид, а ты его схрумкала.
- Да какой там гибрид, - проскрипела в ответ Мария. - Обыкновенное яблоко, да еще вдобавок червивое.
Неутешно рыдая, О'Ты все же счел нужным ее поправить:
- Не черви там! Змеи такие особые!
Змей Мария боялась, поэтому она огрызок плода откинула и завизжала самым противным визгом. Змеи, как выяснилось, в свою очередь, не переносили женского визга и поэтому панически покинули убежище и порскнули в гущу рощ, где сразу же панически завизжал уже целый женский хор.
Визги плюс невероятный галдеж, поднятый мужским контингентом наших путников, плюс конечно еще горестное состояние О'Ты, только что перетерпевшего такую утрату заставили его гаркнуть с силой восьми баллов землетрясения.
- Да сгиньте вы с моих глаз долой, дайте, наконец, спокойно погоревать человеку!
И все они тут же сгинули: Анатоль Максимович, Тим с Марией, Проспер Маурисович, Боб Исакович и Аскольд, а также вегикел Максим и несколько попавших под горячую руку голых лесных женщин. Захватилась также и рюмка с неиссякаемым напитком, которую Анатоль Максимович от себя ни за какие мировые блага не отпустил.
В мгновение ока покинули они Планету, Где Все Можно, пробились сквозь невероятную тяжесть черной дыры с кружавчиками и шлепнулись на Большом Пустыре около Аккумуляторного Поселка, где проводили свой воскресный досуг друзья Тима, их родственники и знакомые. Которые при их появлении приветствено замахали бутылками и руками.
* * *
Вот так. Другим словом, как-то не очень получился у Анатоль Максимовича с компанией поход на Планету, Где Все Можно. Они не очень об этом рассказывали и, даже наоборот, говорили, что все просто очень здорово получилось. Но в глубине душ они немножко жалели, что не узнали, что он такое важное хотел им сказать, когда Мария схрумкала змеиное яблоко, Бог он там, Странник, или еще кто из той же странной компании. Хотя, в общем, если так посмотреть, вполне нормальная вышла у них прогулка.
Проспера Маурисовича они простили. Ну не так, чтобы официально сказал ему кто - мол, ладно уж, прощаем тебя, так и быть, живи, мол. Просто забыли ему. Тем более, что комконовцы-то как раз позора своего ему простить не смогли и от эксклюзивности его отстранили. Новый теперь на Аккумуляторной Станции Эксклюзивный, молодой такой парень, хмурый и подозрительный. И в одиночестве пьющий очень - после полудня к нему и не подходи.
Комконовцы от своего визита на планету внутри черной дыры с кружавчиками в полное пришли обалдение. Ничего они не могли в этом своем визите понять и наверх сообщать стыдились. Замяли, в общем, историю, как и историю с умыкнутым вегикелом, который до сих пор на Большом Пустыре стоит и внутрь себя пускает только Анатоль Максимовича и тех, кого он внутрь пустить разрешит. То есть любого, кто придет и попросит.
Плюнул с тех пор Проспер Маурисович на погоню за странностями и с Аугустой Ричардовной занялся воспитанием оболтусов, которые только покряхтывают и вспоминают славные Времена Исключительной Эксклюзивности.
Аскольд от супруги своей получил мощную пропесочку, но не исправился и тут же еще в одну историю вляпался, с одной из лесных женщин О'Ты, так что все, кроме него, очень смеялись. Боб Исакович как-то очень сразу заматерел и на многих своих приятелей с тех пор свысока смотрит. Говорят, его скоро на Второй Склад переведут, с повышением. И теперь анекдотам его изредка подхихикивают и просперовой фразой обязательно заключают.
Мария, то ли от яблока, то ли сама по себе, сильно похорошела и был даже момент, когда Тиму очень пришлось постараться, чтобы ухажеров от нее отвадить, чтоб навсегда зареклись за его Марией ухлестывать. Но чтоб какое-то новое знание жизни у нее от яблока получилось, так этого ничуть нет. Только Тим, когда с ней вдруг очень поссорится и до прямой стычки у них доходит, стал у нее в глазу обнаруживать что-то такое теплое, непонятное и по-женски приманивающее. И тогда он говорит себе: "Да ну его на Окраины, все эти ругательства с женой собственной, что я в этих ругательствах потерял". И Мария, что интересно, дальнейшему примирению не очень противится. Немножко, правда, иногда всхлипнет для полноты получающейся картины.
Тим окончательно ушел в штучное производство - все что-то в свободное и несвободное время руками пытается мастерить, хотя, как и раньше, никто и никогда не видел пока, чтобы из его рук вышло хоть что-нибудь одно путное. Но Тим по-прежнему уверен, что он есть самый что ни на есть мастер "золотые руки". И всех других в той же уверенности насильно поддерживает. Время от времени углубляет он свое глубинное чутье, раскатывая на Максиме по самым странным уголкам нашей необозримой Вселенной - вместе с Марией или вопреки ей. Но с летной карьерой у него не очень - для этого надо с Комконом дружить, а у него что-то не получается. Ну их, говорит, нужно очень!
А кто после того полета живет по-настоящему хорошо, так это отец его Анатоль Максимович. Рядом с ним всегда находится его вегикел Максим, который в любую минуту готов поддержать увлекательную беседу и предложить, в случае чего, отрезвительную таблетку.
Тем более, что в последнее время в этих таблетках у Анатоль Максимовича всегда есть большая потребность, потому что, как мы помним, он у О'Ты умудрился слямзить его раскрашенную баклажку.
Очень Анатоль Максимович пристрастился к тому напитку и кроме него, ничего спиртного внутрь теперь не воспринимает. Потому что в баклажке заключена Бездна.
Болтают, что иногда Бездна кончается и Анатоль Максимович со своим вегикелом на несколько времени исчезают, чтобы у О'Ты еще одну перекоммутацию выклянчить. И, похоже, с О'Ты у Анатоль Максимовича есть в этом смысле полное взаимопонимание. Каждый раз он возвращается из своих поездок очень веселый и насчет О'Ты говорит только благодарственные слова.
И в такие моменты все жители Аккумуляторного Поселка, его неизменно на Большом Пустыре встречающие, машут ему бутылками и руками. А потом вместе с ним приветливо улыбаются.
Владимир Покровский. Планета, где все можно